Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

Воспитатель же в эту минуту пережил трагедию своей семьи, точнее, своего рода, о чем, если появится необходимость, в другом месте.

Владимир, 1970 г.

Начало моей педагогики (Живая память)

1

В начале шестидесятых годов моего века, не совсем по своей воле, я оказался в казахстанском городе А. Не было у меня ни крыши над головой, ни работы, ни приглашения, ни денег в кармане. Познав до надрыва только физический труд, менее двух лет как из мест не столь отдаленных, а теперь как заяц на потраве гонимый, на что я мог рассчитывать? Зато окончил первый курс заочного отделения института… Исходив ногами целый район города, все-таки договорился без предоплаты в частной мазанке. За весьма дорогую цену я мог занять комнату со смежной прихожей и кухней, где проживала хозяйка. Дверной проем между нами был занавешен. Железная койка без постельного белья, круглый стол, два стула, этажерка и в углу икона – и все.

Предстояло искать работу. Уже тогда здоровье мое было надорвано, и я с ужасом представлял себя вновь в заводском цехе. Поглазел на доски с объявлениями – ничего не увидел… Но ведь у меня кроме трудовой книжки с тринадцатью годами трудового стажа еще и студенческий билет. И я, проходя мимо гороно, почему-то решил заглянуть в эту контору, вовсе не задумываясь о результате и последствиях. Пожилая инспектор отдела кадров посмотрела мои документы, заглянула в паспорт с отметкой и неожиданно предложила с ее направлением сходить в школу-интернат, на предмет преподавателя по труду. И я пошел. Видимо, судьба: в один день оформился трудовиком по слесарному и столярному делу. Ведь я профессиональный и столяр, и слесарь высокого разряда.

Уже на следующий день вышел на работу – до начала учебного года предстояло ознакомиться с условиями и требованиями в работе, привести мастерские в рабочее состояние. Три недели я только тем и занимался, что точил инструмент, ремонтировал рубанки, стамески, молотки. И все это по шестнадцать, семнадцать комплектов. Изуродованы были и верстаки, списанные на заводе тиски, приходилось доводить в рабочее состояние. К сентябрю наработался так, хоть в отпуск иди. А ведь надо было подумать, какими поделками занять учеников, на чем обучать пятые – седьмые классы, чтобы интересно и с пользой. Все классы были с параллельными. Так что пять дней в неделю загружены целиком, оставался день на заготовку материала и заточку инструмента. В мастерской только мальчики, девочек учили швейному делу.

Как сегодня помню, первыми ко мне пришли пятиклассники. Половина из них переростки, довольно крупные. Верстаки в столярном отделении были различные по высоте, зато в слесарном отделении верстаки и тиски не по росту – высоки. Уроки спаренные, первый час я объяснял пятиклассникам правила техники безопасности, объяснял, как пользоваться инструментом, – неотступно преследовала думка: ну какие они рабочие, а ведь ты начал работать на заводе ровно таким… Они внимательно выслушивали все – и надо сказать, что за весь год у моих «мастеров» не было ни одной серьезной травмы. Синяки, ссадины – не в счет.

Во время второго часа было уже задание: заготовка брусков для решеток под ноги в слесарную мастерскую. С первых дней я решил не учить на безделушках – строгать ненужные дощечки или обрабатывать напильником ненужное железо. Только полезное для мастерских или для жизни в интернате. И это оказалось настолько увлекательным, что все классы со своими предложениями рвались на уроки труда. В первый же месяц изготовили под все верстаки высокие решетки (помню, сам я на заводе подставлял себе под ноги ящик из-под болтов), приспособления для необходимого на уроке инструмента, легкие козлы для распиловки брусков. А уж с вешалками для себя и девочек развернулась целая кампания. Выяснилось, что форму они вешают на прямых палочках, с веревочкой, чтобы повесить на гвоздь. Дошло до того, что все классы занялись вешалками. Крючки с заклепанной шайбой и хорошо обработанные изготовляли на уроках слесарного дела, деревянную часть вешалки – в столярной мастерской. Трудно было удержать качество, аккуратность. Наладилось, когда я обязал на вешалке писать имя и фамилию изготовителя. До смешного: поступили заявки от старшеклассников, для которых уроки труда проводились на заводе. Старший воспитатель посмеивался и благодарил – всех обеспечили вешалками! Ученики с такой охотой рвались на уроки по труду, что воспитатели обеспокоились: а вдруг там что-то неладное, покуривают или недопустимая вольница, – и они один за другим стали посещать уроки труда, но находили даже излишнюю строгость и безукоризненную дисциплину. Даже завуч побывала в гостях.

Если же оценивать всю мою работу в мастерских за год, то опростоволосился я лишь однажды, ближе к весне. Решили изготовить на деревья вокруг интерната скворечницы. И сделали не ахти какие аккуратненькие, но прочные, достойные во всех отношениях. Но мне взбрело в голову, что лучше будет, если скворечни покрасим, – и покрасили. Семиклассники на одном из уроков закрепили их на деревьях. И все мы стали ждать, когда скворцы поселятся в домики, с такой любовью сделанные для них. Ждали, но не дождались. И лишь позднее я понял: не надо было красить. Возможно, через год-два скворцы и поселились в скворечниках, но меня уже в городе не было – шугнули и оттуда.

2

Наверно, старший воспитатель обратил внимание, что при всей моей суровости ученики тянулись ко мне. И когда уже в октябре воспитательница отказалась от неуправляемого пятого класса, меня и пригласил старший к себе в кабинет, предложил по совместительству быть воспитателем, для начала на полставки, в послеобеденное время. Для меня это была неугодная новость: я даже не представлял, что значит воспитатель, да еще и неуправляемого класса.

Что-то посоветовали, дали какую-то программу. А в общем, было понятно, что я должен был исполнить роль «железного воспитателя».

Самого меня в военное и послевоенное время воспитывала улица. В дневной школе учился всего четыре года, а потом работа на заводе. Тем не менее до ареста был я добродушным человеком, а после – стал замкнутым и даже суровым… Что же до воспитательной практики, в лагере я прочел «Педагогическую поэму» Макаренко. И вся его система вызвала во мне такое отвращение, что другие его сочинения я и в руки не брал до сегодняшнего дня. Мне казалось, что он из блатных и шпаны, из пореволюционных сирот