Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

Однажды после полудня в комнату ко мне вошла соседка. Я отдыхал. Она извинилась и с дрожью в голосе просила пристрелить Джека – так звали собаку.

– Я не могу смотреть на его мученья, ветеринар сказал: скоро сдохнет, – как бы оправдываясь, говорила женщина. – А у меня у самой скоро сердце разорвется…

Я без колебаний снял ружье, всадил два патрона с крупной дробью в стволы и с чувством победителя вошел в калитку чужого двора. Первое, что я увидел – Джек.

Был он не на цепи. Беспомощно лежал, глядя на меня мутными глазами. Вдруг Джек вздрогнул, его глаза налились последней злобой. Я подошел ближе. Джек, качаясь, поднялся на передние лапы. Нижняя его челюсть дрожала, а нюх скручивался, обнажая клыки. Я вскинул ружье, пес подался вперед, но лапы его подвернулись, и в глазах обозначились страданье, отвращенье и презренье – такого я никогда не переживал по отношению к себе. Потом он заскулил и заплакал, а сквозь слезы мольба… Мольбу сменило отчаянье, отчаянье – ненависть, казалось, ко всему роду человеческому.

Я не мог стрелять, руки опускались. И только опять же людская гордыня – чувство превосходства, силы и власти заставило ружье разрядиться дублем. Минуту я стоял, не соображая ничего, затем повернулся и ушел с сознанием убийцы.

Прошло много лет – я ничего не забыл. Но теперь часто задумываюсь об эвтаназии – как чувствуют себя врачи-убийцы? Или же убийство сегодня прописано в статью дохода?

Заволжье, 1961 г.

«Старость»

Евгений полулежал на диване, подогнув под себя ноги. А руки его шелестели страницами томика со стихами… Он то улыбался, то сдвигал брови, прикусив верхнюю губу. Кроме него, в комнате никого не было.

Где-то на крыше ветер гремел листом железа, да иногда по стеклу окна постукивали тяжелые листья клена, срываемые осенним ветром…

Окна поголубели, затем стали серыми; и, хотя зрение девятнадцатилетнего Евгения было прекрасное, все же он с неохотой отложил книгу. Хрустнул пальцами и со свойственной юности упругостью скакнул с дивана. Ноги, как чужие, стукнулись в пол. Не удержав равновесия, он резко откачнулся и сел – пружины в диване визгнули. Ноги кололо тысячами иголок.

«Ого, отсидел», – подумал Евгений и склонился размять их, но почему-то раздумал и, улыбаясь, вновь поднялся на ноги.

– Попробую пройти так… идея.

Хотел шагнуть – ноги не слушались. Морщась от неприятного ощущения, он руками переставил одну ногу, затем другую… По телу прошли мурашки, а перед глазами рассыпались бенгальские огни. И почему-то он вспомнил маленького Сережку и то, как он в первый раз – когда ему был год – шагнул своими толстыми ножками. И представив себя в роли братика, Евгений с усилием сделал шаг.

«Но ведь разница, – подумал он. – Сережка делал первые шаги, а я уже восемнадцать лет хожу». И только тогда Евгений вспомнил умершего дедушку:

«Он был стар и ходил с палкой, а я от него ее прятал, и дедушка, еле переставляя ноги, искал свою опору. – И спина Евгения похолодела. – Неужели ему было так же трудно?» И перед глазами закачались ноги деда, свесившиеся с кровати: отекшие, с желто-голубым стеклянным отливом. Вот он говорит: «Внучек, подай-ка мне валенки», – но он, внучек, словно не слышит и продолжает охоту за ожившей мухой. Тогда дед встает, держась за поясницу, делает шаг, мягко шлепнув подошвой, замирает и затем рукой помогает переставить вторую ногу. Эта картина так ярко представилась, что Евгений вздрогнул. В ту же секунду он как будто услышал голос, такой же глухой, как у деда: «Ты тоже будешь таким и будешь переставлять ноги руками». Евгений невольно подался вперед, однако ноги, словно чужие, оставались на месте… И вдруг он чудесно увидел себя стариком и почему-то таким же, как его дед. Но молодость противилась: «Нет… Я – старик… Нет… лучше не жить». А кто-то посторонний перечил: «Будешь, будешь таким! Старость, она не забывает никого!» Евгений ощутил, как на лбу выступили капельки холодного пота. Ноги непослушно еле передвинулись, казались они толстыми и водянистыми. Воображения овладели Евгением, и то ли страх перед старостью нахлынул на него, то ли иное что-то, но он дрожал всем телом.

– Нет!.. Старик! А дальше… что?! – Евгений рванулся вперед – и упал, стукнувшись в пол ладонями. Опомнившись, он сел. Лицо выражало полное недоумение, которое быстро улетучивалось, унося с собой минуту пережитой старости…

А ветер по-прежнему гремел на крыше железом, да в темное окно стучались листья клена…

Актюбинск, 1962 г.

Он

На подоконнике горшок с цветущей белой геранью; рядом стоит девочка лет четырех.

Стол. За столом мужчина: полноватый, рыхлый и бледный не по годам. Перед ним книги, бумага, карандаши, ручка, стакан с холодным чаем и раскрытая, но непочатая коробка конфет. Потупившись, на нее и смотрит девочка: коренастая, скуластая и большеротая, она как будто нарочно косит к носу своими крупными карими глазами; в светлых желтоватых волосах застыла капроновая бабочка-капустница.

Мужчина читает, скорее, только делает вид, потому что страницы перелистывает часто…

На кухне, за перегородкой, что-то жарится – шипит.

– Дай канфет-та, – делая упор на «та», говорит девочка, даже не моргнув глазом.

Мужчина явно заставляет себя молчать, продолжает смотреть в книгу, только губы его заметно сжались.

– Канфет-та дай, – настойчиво повторяет девочка. Мужчина отодвигает от себя книгу и смотрит на девочку, она – на конфеты.

– Дай, – но рук из карманчиков фартука не вынимает.

– Ты мне говоришь? – спрашивает он. Она кивает. – А я думал, кому-то другому.

– Дай канфет-та…

– Наташенька, ведь у меня есть хотя бы имя – и ты его знаешь.

Брови девочки сходятся, а губы так и пухнут.

– Я же тебя по имени, а ты никак…

Она стоит молча, хмурая и упрямая. Мужчина берет коробку с конфетами.

– На, возьми, – говорит он, – эти конфеты для тебя… Подойди ко мне, – и протягивает руку, пытаясь привлечь девочку. Она резко отстраняется.

– На, – повторяет мужчина и устало откидывается на спинку стула. Девочка берет конфеты: в глазах ее – торжество. Не сказав ни слова, она убегает за перегородку. Мужчина ладонью сжимает лоб.

– Мама, – слышен голос Наташи, – дал… вот… канфет-та.

– Кто дал? – вкрадчиво, но громко спрашивает мать.

– Дал…

– Кто дал?

– Он.

– Кто он?

– Он, – упрямо повторяет дочь.

– Он, – вторит и мужчина. – Магомет, Наполеон, слон, он. – И вздыхает глубоко и прерывисто.

Горьковская обл., 1961 г.

Витька

Жить Витьке легко и радостно. И только когда на