Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

В любую погоду, под дождем и снегом, Валетка мужественно лежал возле школы, дожидаясь последнего звонка. К нему так привыкли, что и не замечали. Но если бы Валетка вдруг исчез, то все, пожалуй, были бы удивлены, особенно Федька.

* * *

С утра настроение было испорчено: Федька с приятелем проспали утреннюю рыбалку, из-за чего и поссорились. Июль был жаркий, днем рыба отказывалась от любой наживки.

«Вот балда – сам проспал, а меня винит!» – возмущенно подумал Федька, а Валетка, наверно сочувствуя, ткнулся холодным нюхом в его ладонь.

– Да пошел ты!.. Не мог гавкнуть! – Они осмотрительно ночевали во дворе на сене. Валетка отбежал и лег поодаль.

Воздух будто застыл, солнце без движения замерло в зените, выжигая и без того выгоревшие Федькины волосы.

– Эка, пойду окупнусь, – решил он вслух и степенно отправился к реке.

На пойменных лугах было душно. Солнце так и выкачивало из земли влагу: все живое застыло, притихло, оцепенело, с какой-то тоскливой грустью ожидая живительной прохлады.

Когда первая ветка прибрежного тальника ткнулась в лицо, Федька остановился, вынул из кармана складник и срезал лозину на свисток. И только теперь он услышал сопенье за спиной: Валетка часто дышал и так же коротко и часто повиливал хвостом.

– И чего ты за мной таскаешься?! Иди домой! – И взмахнул срезанным прутом. Валетка прищурился, уронил хвост и побежал к деревне.

Ниже запруды речушка была в несколько саженей шириной, мелкая, по грудь, и Федька пошел за запруду: там можно было и заныривать вглубь, там и водица бодрая.

Мигом он снял выгоревшие до беда штанишки и рубашку, оглянулся – никого, сдернул трусишки, хотел снять крестик, но раздумал, и с разбега бухнулся в воду – серебряным снопом взметнулись брызги. И утреннее настроение будто водой смыло. И снова жизнь стала по-детски чистой и свежей.

Ровно шумела, перекатываясь через запруду, вода, но течения как будто и не было. Федька плавал и на боку, и на спине, то, заныривая, кувыркался в воде; выныривал, отплевывал воду и снова уходил в зеленоватую глубь.

И вдруг случилось что-то непонятное: когда он уже начал выныривать, что-то темное и, как показалось ему, холодное прошло рядом, задев за спину. Федька открыл рот, чтобы вскрикнуть, но водой тотчас заполнило все его неемкое нутро…

* * *

Когда Федька шугнул Валетку, в деревню пес не побежал: свернул с тропы и отправился на «пупки» – так называли места после стогов сена – полакомиться мышами. Но и мыши, скрываясь от зноя, залегли глубоко в земле. Тщетно ткнувшись несколько раз в норки и ощутив соблазнительный запах, он повертелся вокруг своего нюха, поскреб когтями землю, с тоской оглянулся по сторонам – и побежал окольным путем к запруде. Он знал, что может получить от друга наказание, но бежал к нему – и собачье сердце плясало от радости и страха. Валетка уже пересек тальники, когда уловил звук, в котором различил Федькин голос. Лишь на миг Валетка затормозился, но уже тотчас напрямик бросился к реке. Ему показалось, что его окликнул Федька, а это был настоящий праздник!

Валетка перемахнул через останный куст – и лапы его врезались в песок рядом с Федькиным бельишком. Не видя друга, тявкнул, но уже в следующий момент бросился в воду и, поматывая головой, поплыл к тому месту, где только что в очередной раз скрылся под водой Федька. Он уже не помнил себя: выныривал и снова погружался в зеленоватое безмолвие. Благо – глубина невелика… И все-таки ноги слабо оттолкнулись от дна. Слабо шевеля руками, он потянулся вверх…

А Валетка, еще не намокший, поплавком вращался на поверхности.

Шлепнув ладонью по воде, Федька и уловил друга. Валетка фыркнул от восторга, но Федька потянул его за собой – на дно. Собачье сердце дрогнуло от страха. Валетка отчаянно заработал лапами. Но теперь уже никакая сила не могла бы разъединить их.

До берега и всего-то было десяток шагов, но пес уже, наверно, не верил, что лапы его коснутся тверди. Над водой маячила лишь его мокрая башка да изредка голова Федьки. А берег вот он – рядом, когда оба вдруг скрылись под водой. И Валетка со всей своей собачьей страстью рванулся к берегу, наверно осознав, что они тонут. И застонал от восторга, когда лапы его зацепились за твердь. Вспарывая когтями берег, еще и еще Валетка вырывался из воды…

Наконец Федька разжал пальцы. Уперся рукой в берег, поднял было голову, но закашлялся – из него ручьем хлынула вода.

Валетка бросился к белью, однако лапы его подкосились и, не встряхнувшись, он шлепнулся в двух шагах от друга.

Прошла минута-две.

Федька поднял голову и, наверно, только теперь понял, что он тонул и друг спас его.

– Ва-ле-точка, – еле выговорил он, а Валетка, поскуливая, на брюхе пополз к другу.

Городецкий район, 1962 г.

Гуся

До города и всего-то – рукой подать. Час ходьбы. Но дорога слякотная – моросит осенний грибной дождь. Однако тепло.

Иван Иванович, счетовод леспромхоза, возвращался из города. Его личные дела устроились хорошо, и теперь настроение было соответственное. Он бойко топал по проселку, покуривал и посвистывал и даже пытался запеть. Ему даже хотелось кого-нибудь встретить, чтобы показать свое хорошее настроение. И желание это сбылось. Издалека он узнал рабочего из леспромхоза Николая Ерохина. Пожалуй, в другом настроении Иван Иванович свернул бы за обочину, чтобы не встречаться, но теперь и Ерохину был рад. Ерохин шел неторопливо, неся в руке мешок, из которого на долгой шее торчала голова гуся.

«Шельма, – подумал Иван Иванович, – упер у бабы гуся и отправился в город пропивать». И что за мужик! Работает как вол. Когда трезвый, шугает своих и даже чужих детей, но кроток с женой, а как выпьет – бьет и гоняет ее, но ласково возится с детьми. Если отец идет хмельной – дети радостно бегут к нему навстречу… Не зря и прозвали его Баламутом – в любую драку влезет.

– Здоровы были, Николай! – улыбаясь, уже издалека приветствовал счетовод.

– Здравствуй, Иван Иванович. В городе с утречка побывал? И уже какое-то дельце смазал: вон ведь как улыбка берет, поди, дождя не замечаешь. – Все это говорил Ерохин на ходу, а когда оба остановились, попросил: – Угости, Иван Иванович, пшеничной – забыл курево дома…