Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

учинить грабеж: слишком уж завидный российский пирог; понятно и «европейское просветительство»: сокрушить православие – и окатоличить Московию. Но ведь Наполеон должен бы знать, что в России можно и заблудиться. Одно не укладывалось в его сквозной голове: после того как его вояки учинят, и не только в Москве, грабежи и надругательства, будут срывать церковные кресты, полагая, что те из чистого золота, а в храмах будут устраивать конюшни и разврат, – и после всего этого русские победители, офицеры и солдаты, войдут в Париж как национальные войска, с улыбкой и с цветами парижанок; и не будет зафиксировано ни единого грабежа, ни единой жертвы, и уж, по крайней мере, в Нотр-Даме конюшни не устраивали.

ХХ век. И вновь нашествие Европы: две мировых войны на одной территории; два политических переворота с разграблением государства – и оба раза с вмешательством Европы и Америки… Но это уже новая история, которая памятна и пока не забыта, хотя и перекраивается.

* * *

Но уже тогда, в начале шестидесятых годов, в сознании определилось общее положение: Россию долбят со всех сторон – успевай отмахиваться. Мнят, слишком велика Московия и хоть как-то обустроена: соблазн прибрать часть земель. И как только найдется удалец, подобный Наполеону или Гитлеру, двинет свои полки на Восток, тотчас и вся мелкая шушера примкнет к нашествию, надеясь и выслужиться (как латышские стрелки, которые и теперь тявкают), и краюшку территории получить… Но и тогда уже думалось: а ведь не только на добычу пасти скалят, есть что-то и другое. А это другое – православие. Отступники и протестанты проводили и проводят в жизнь сатанинскую идею: истребить православную веру и церковь. Вот это и есть мировое зло, которое надвигается со всех сторон. И только вера в невидимое спасает Россию, и это «невидимое» – Бог, Иисус Христос, Светлояр с невидимым Небесным градом. И пока жива в нас вера – Россия будет жива…

Носители зла на Западе давно уже должны бы понять, что Россия и бедствующая с Богом.

Томская обл., 1964 г.

P.S. Со времени написания незавершенного очерка, – а не завершен был он потому, что не хватало исторических знаний, вспомогательного материала, – прошло без малого шестьдесят лет. Теперь-то я знаю, что к Святому озеру наши православные предки приходили и в одиночку, и крестным ходом, и в форме паломничества – шли в будни, но особенно к праздникам, чтобы помолиться сокровенной Святой Руси. И предания здесь бытовали, как и в Малом Китеже. Так, например, рассказывали, что Святое озеро связано подземным протоком с Волгой, и рыба волжская приходит в Святое озеро для отдыха и нереста. А потому никакими видами рыбной ловли на Светлояре заниматься нельзя, ибо и вся-то Волга останется без рыбы… Нельзя в озере купаться, нельзя на лодках плавать по озеру, в противном случае заболотится вода у берегов, зарастет непролазно… Можно лишь глаза и лицо омыть – и напиться из пригоршней.

Тогда оставались метки – кресты, палатки, иконки; сегодня метки иные, а вот какие – Бог весть.

Теперь-то известно, что бывали на Святом озере светлые люди России – о простолюдинах и говорить нечего – умные и святые. И никто не позволял себе пакостить ни на берегах, ни на водах Святого озера, Светлояра, вплоть до коммунистов – эти сраму не имут.

Москва, 2021 г., 8 октября.

Когда век прожит

Знатный гражданин

Каждое утро Павел Иванович Пальчиков, прежде чем приступить к своим обязанностям, подолгу простаивал у большого окна. То ли он любовался утренней улицей, то ли просто наблюдал за людьми, снующими мимо окна. Служащие в это время спешили в конторы, хозяйки тащили с базара припасы, а деревенские бабы, громыхая пустыми бидонами, тянулись к хлебному магазину.

И хотя неопрятный вид улицы и лица прохожих – все-все давно уже примелькалось и было знакомо до мельчайшей подробности, все ж какая-то сила тащила, притягивала его к окну – и он созерцал. Казалось, убери окно, затми его – и жизнь в парикмахерской станет скучной, потянет на пенсию…

Фигурой, затянутой в застиранный пожелтевший халат, он походил на ваньку-встаньку со свинцовым задом, которого свалить невозможно. Редкие рыжеватые волосы всегда были гладко причесаны. Из-под безбровых выступов глядели круглые окуневые глаза. Сизый мясистый нос, губы обидевшегося ребенка, тяжелые мешковатые щеки – все, соответствуя одно другому, создавало добродушное впечатление.

Павел Иванович так любил стоять у окна, что даже никому не говорил об этом, боясь, что кто-то сможет похитить у него созерцательное наслаждение. Приятно щекотало под ложечкой.

В солнечное утро Павел Иванович щурился, самодовольно прикрывал глаза. Когда же небо было темное, когда по стеклам стекали мутные струйки дождя, – он грустил: нехотя ловил и придавливал к стеклу надоедливо жужжащих мух. Начинал ворчать на то, что работает своим собственным инструментом, или поругивал клиентов, которые не понимают, что одеколон – это не роскошь, а гигиена. Иногда он задумывался при этом, с болью осознавая, что всю жизнь ему чего-то не хватало, не хватает и теперь. «Скучно», – и он вздыхал. Скучно брить засаленные рожи, скучно приглаживать грязные волосы, скучно, прикрывшись маской безразличия, тихо говорить: «С вас полтинник. 30 в кассу, 20 мне, тебе-то ведь все равно». Скучно…

В этот день с утра небо хмурилось, но когда Павел Иванович, натянув халат, подошел к окну, – солнце сияло тысячами красок. И на лице мастера отразилось внутреннее счастье.

Курил Павел Иванович – много: за едой, за работой; и сейчас с превеликим удовольствием он выпускал голубоватые затяжки дыма. Из-за перегородки выглянула веснушчатая лупоглазая девчонка лет пятнадцати. Помощница, так называл ее Павел Иванович, состроила рожицу в спину мастера и тотчас исчезла.

«Как хорошо», – подумал Пальчиков; закрыл глаза, но в это время в приоткрытую дверь просунулась косматая голова подростка.

– Дядь, подстричься можно? – растягивая слова, спросил мальчишка. Мастер по голосу определял клиентов: он лениво отмахнулся рукой, и лицо его перекосилось… Спустя несколько минут в дверях появился мужчина лет сорока – служащий. Он кашлянул… Павел Иванович быстро повернулся лицом и расплылся в приветливой улыбке, между тем про себя думая: «Черт тебя принес».

– Пожалуйте, пожалуйте…

Ловко обмахнув салфеткой кресло, он закурил, крикнул: «Шура, прибор!», – пошлепал бритвой по висячему ремню, суетливо обежал кресло и еще раз спросил:

– Что прикажете?

– Побрить.

– Сейчас побреем… Ну как же – надо, надо. – Несколько раз намылив лицо клиента, прищурив глаз, с застывшей в углу рта папироской, осторожно он водил бритвой по короткому