Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

– Мне-ка не на рынок, к фельдшеру несу.

– К фельдшеру?

– Да лечить. Не жрет ничего, квелый, на языке шишка.

– И ты из-за этого топаешь?

– Ну.

– Все равно ведь бьешь гусей! Оттяпай башку – вот и вылечил.

– Квелый же он…

– Ну так что?

– Да как ты, Иван Иванович, не поймешь. Человек занеможет или окочурится, так ведь он знает про себя и помочь себе может, а гуся – беспомощная и беззащитная тварь.

– Все равно бьешь к столу.

– Нынче и забил… А этого жаль – язык у него во весь клюв.

– Не темни, Николай, пропить ты его хочешь.

– Ты как семь раз не русский: я же говорю – шишка… Пойду, неколи калякать…

Но у Ивана Ивановича было хорошее настроение, и ему хотелось сделать что-нибудь доброе.

– А ты что хвост распушил, – добродушно укорил счетовод. – Я ведь и в ветеринарном деле малость петрю… И посмотрю, что у него там за шишка.

– Петришь, значит? – недоверчиво переспросил Ерохин. – Глянь, авось и узришь, что у него за оказия.

Отошли с дороги и оба присели над гусем. Ерохин раскрыл клюв птицы, а Иван Иванович, вооружившись очками, сунул пальцы в горло гусю. Бедняга крутил шеей, беспомощно хрипел, но что он мог сделать в сильных руках людей и в мешке. Ерохин морщился, сам раскрывал рот, таращил глаза, словно не гусю, а ему в горло запустил счетовод свои пальцы.

– Вот и шишка твоя – вот она! – усмехнулся счетовод. Из клюва гуся текла сукровица. – Вот, смотри! – Он держал в пальцах занозу, целая щепка. – Неси домой, все пройдет…

– Надо же, заноза и кровь… Прижечь бы чем, а то ведь снова занеможет…

– Не выдумывай, айда домой. – Иван Иванович вытер о мокрую траву руки, снял и спрятал очки. – Что думаешь? Айда…

– Нет, Иван Иванович, я-таки сбегаю в город, пусть фельдшер посмотрит. Может, промыть или прижечь…

– Дурачишь ты меня, Николай, со своим гусем! Выпить захотел – так и говори.

– Нет, Иван Иванович, гусю жаль. Тварь беспомощная – не пожалится. Пойду…

– Ну и хрен с тобой – иди! – рассердился наконец Иван Иванович.

И они разошлись: один в город, другой – в леспромхоз.

Моросил дождь.

Горьковская обл., 1961 г.

Враги

– Грубиян! Хам! – визгнула женщина. – Хоть бы извинился, толкнул – и привет!.. Или уж чокнулся…

Она выкрикнула еще что-то, но я не слушал. Ноги разъезжались на обледенелой дороге, по которой только что проехал троллейбус. Даже иней, сбитый дугами с проводов, не долетел до земли, в жизни ничего не изменилось. Лишь на дороге остался голубь: одно крыло его как будто вмерзло, другое – билось, наверно пытаясь взлететь, а клюв беспомощно долбил наледь.

Первое, что подумалось: «Наверно, под ним кровь». Уже на ходу я снял перчатки и теперь, нагнувшись, осторожно поднял птицу. Но крови не было. Глаза уже затягивало пленкой, но тело продолжало жить: судорожно вздрагивало, то вдруг начинало трепетать.

Я стоял среди дороги растерянно и в какую-то долю минуты ощутил в своих руках не голубя, а большое теплое сердце, и оно угасало – билось все тише и тише… Звучно тормознула машина.

– Эй ты, что рот разинул?! – крикнул шофер и крепко выругался. – Или дохлого голубя не видел?!

Кровь ударила в виски, хотелось огрызнуться еще крепче, но что я мог ему сказать – ведь он отвечал бы за мою жизнь.

Я медленно пошел к тротуару. Шел и чувствовал, как угасает в руках еще вздрагивающий голубь. Но вот и вздрагивать перестал: крылья беспомощно сорвались с моих ладоней, и я нелепо произнес:

– Все…

Ворчливо посторонился мужчина, кто-то толкнул, сказав: «Простите». Резко дунул холодный ветер, вспенивая голубиный пушок.

– Что ли, замерз? – услышал я и поднял голову. Маленькая, сухонькая старушка с большой базарной сумкой стояла передо мной. – Холодно, – сочувственно добавила она. – Вот и зазяб.

– Нет, машиной убило, – говорю.

– Ослепли, ироды, ничего не щадят, – старуха беспомощно вздохнула. – Ведь голубок…

А за спиной кто-то громко сказал:

– Тунеядец.

г. Горький, 1960 г.

Убивец

– Да, с тех пор и я считаю себя убивцем. Убийство было необыкновенное, и, возможно, мои переживания не таковы, какие они у человекоубийц, однако бывают тяжелые минуты, когда я сознаю себя преступником. – Рассказчик на минуту замолчал, задумался. – Сейчас, – продолжал он, – мы говорили о вселенной, о живом, о неживом; и о человеке, как о разумной твари, создавшей для себя институты норм, правил и законов. А знаете, когда я вспоминаю свое преступление, я переживаю что-то отвратительно мерзкое. Весь мир мне представляется уродливым – и виновен в этом человек, homo sapiens. Мне и теперь кажется, что человек властвует морями и сушей не потому, что он разумен, но лишь в силу своей беспощадности. Трудно это понять, но если вдуматься, то можно и согласиться…

Мне не верилось, что мой собеседник – убийца. Я высказал недоверие – он не удивился.

– Понятно, со словом «убийца» нам представляется с угловатыми челюстями физиономия, пьяная от крови, но это лишь крайность. Оглянитесь: нас окружают красивые, стройные, любящие и любимые – все они любят говорить об идеалах в то время, когда совершают гнусные преступления. Вникните в сущность безнравственного бытия, и убийца, который убил старуху из-за двух десятирублевок, покажется лишь мерзким дебилом. Вдумайтесь, сегодня мы живем в государстве убийц – и это не преувеличение. От президента до проститутки – все убийцы… У меня иная крайность.

Жил я тогда в Поволжье – в местечке Г. После тяжелой болезни грелся на солнце, купался в грязной Волге, изредка ходил с ружьем в лес или на озеро с удочкой – словом, вел щадящий образ жизни. Я еще не окреп и был раздражителен. Особенно меня изводила цепная собака соседей. Стоило мне выйти на крыльцо, идти к калитке или беседке, обвитой плющом, – пес надрывался до хрипоты, рвался, грозя оборвать цепь. До еще большего бешенства доходил пес, когда я выходил с двустволкой в руках.

Остальных обитателей нашего дома собака как будто не замечала, а при виде некоторых даже виляла лохматым хвостом. Я пытался с ней заигрывать: бросал хлеб, кости, даже колбасу, но она лишь с особым остервенением взвивалась на задние лапы и хрипела.

То ли от старости, то ли от болезни пес занемог, и я торжествовал, видя его беспомощно лежащим. Но и тогда пес при виде меня силился подняться, скалил зубы, но только собачий стон доносился