Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

Карякин побагровел от обиды и гнева, но сделал вид, что не слышал. Быстро сошел на берег. А бригадир, оглянувшись, погрозил кому-то кулаком.

А в ответ свайщики пропели:

Мы Карякина уважим… Эй-оп!

Кое-что ему покажем… Эй-оп!!!

– Савелич, ну, что ты там возишься?! Поехали!

Двуколка просела. Кучер больно ткнул Орлика кнутом в бок и, вскочив на передок, резко дернул вожжи. Орлик вздрогнул и рванулся в гору, но уже через полминуты вожжи приказали умерить пыл – Карякин велел «потише».

«Вот и делай людям хорошо, – размышлял Петр Федорович, – и как язык поворачивается… Мужичье… впрочем, я не обижаюсь, но – по-жа-леют…»

– Для таких золотой человек не угодит, – ворчал себе под нос Савелич.

«Вот и опять братья… подумаешь – в бок ткнул», – размышлял лошадиный мозг.

Рессоры так мило покачивали, что Карякин скоро впал в состояние покоя. Он вспомнил дом, жену, вспомнил, что скоро обед, он даже уловил запах тела жены и щей, мясных, со сметаной.

Савелич уже не ворчал, а силился вспомнить, что вчера было на обед – щи или борщ, и что из этого будет сегодня?

А Орлик думал: «Братья, братья… Сейчас овса в торбе дадут…»

Поскрипывая, двуколка въехала в гору – подальше от объекта.

Саранская тюрьма, 1959 г.

Мечтатели

Родился Мишка в большом поселке строителей ГЭС, но от года до четырех лет рос у бабушки в деревне. Дом у нее был старый, осевший, теплый и уютный, а в огороде ежегодно плодоносила старая развесистая яблоня-китайка.

Последующие годы Мишка не бывал в деревне, и теперь все, кроме китайки и бабушки, вспоминалось туманно и мечтательно, как сказка, прерванная на самом интересном.

С мамой все было иначе: и жили в барачной комнате, и огорода не было, зато весной появился садовый участок…

* * *

Солнце уже клонилось к вершинкам перелеска, воздух, казалось, ощутимо свежел, однако на всем лежала дневная усталость. Дорожная пыль дышала жаром, хотя и не было удушливости и томления, как в полдень.

Мишка сошел с дороги, перескочил канаву, по которой часть болота ушла в реку, и, отстукивая босыми пятками дробь, побежал по тропе рядом с решетчатым забором из горбыля. Ворота в общественные сады были рядом, когда он отодвинул «свою» доску и юркнул внутрь.

– Опять ты по заборам! – резким окриком встретила мать – женщина лет тридцати пяти, с колкими глазами, с заостренным носом, да и вся Анна Петровна выглядела заостренной.

– И не по заборам… у меня туточки калитка.

– Я тебе вот – калитка!

Но Мишка знал, что на этом и кончится, что мама добрая, правда, иногда и поругает. Он перескочил через грядку и пристроился рядом с матерью продергивать морковь.

На соседних участках огородников не было, и Анна Петровна была рада, что прибежал сын, хотя ему и всего-то лет, но с ним можно поговорить как с большим. Заметив улыбку на губах матери, Мишка так и расплылся, выставляя напоказ редкие зубы…

– Устала я, сынок. Иди-ка принеси водички да захвати в беседке сумку – перекусим…

Она присела на специальную досточку, наблюдая за сыном. И невольно вспомнился его отец, которого Мишка и не знал.

«Как ведь похожи, вылитый, и походка та же. Господи…» – подумала Анна, поправляя полосы под платок, и обида хлынула на человека, который и живет на одной улице, а знать не знает и не желает знать.

Пришел сын, и уже скоро они взялись за перекус. С минуту молчали…

– Вот вырастут яблони – яблоки будем есть, да, Мишенька?

– А вишню?

– И вишню. Вот подкопим деньжат, осенью купим вишенок и по всем краям посадим. Ох, и хорошо будет…

– Мама, а китайку? Ты говорила… как у бабушки.

– И китайку, Миша, и китайку!

Мать оторвалась от еды, Мишка же мог говорить и есть одновременно.

– А около беседки посадим белой сирени – как она цветет!

– Вот еще – сирени… Лучше китайку, – недовольно заметил сын, отправляя в рот последний ломоть колбасы. А мать не слышала, мать продолжала:

– А перед входом в беседку посадим белые астры – много-много… Пять яблонек у нас уже есть, еще посадим штук пять. Вишню посадим, сирень, ах, как все зацветет! Миша, а как цветут астры – во какие цветы! – и мать развела руки. – Как шапка! Все вокруг зацветет, – и она обвела руками по участку, где по-сиротски торчало пять яблоневых саженцев да зеленело несколько грядок.

Мишка матери в глаза посмотрел, в такие минуты она часто бывала странной, но он ей верил и сам не мог оторваться от мечты. И теперь ему показалось, что все уже цветет вокруг и дальше. В цветущую бесконечность уносились воображения, но это пока он глядел в глаза матери.

– А какой здесь буде воздух, Миша…

Она погладила Мишкины льняного цвета волосы. И он поддался ласке – пододвинулся ближе, приник…

Солнце ушло за лес. Протяжно загудели комары. Сыростью тянуло с дальнего болота – прохлада.

– Все цветет, ты не представляешь даже, как это хорошо…

Он представлял, но с трудом. Зато в его воображении вырастала реальная китайка с множеством маленьких яблок, из которых бабушка варила варенье.

– Хорошо, – Мишка вздохнул, – как в деревне…

Саранск. Тюрьма. 1959 г.

Друзья

Федька не любил, когда Валетка, виляя хвостом, поскуливая, рабски подползал к его ногам.

– Ну что ты елозишь, что ластишься! – обычно возмущался он.

Валетка же любил Федьку всегда. Когда же видел, что его друг в добром настроении, с лаем срывался навстречу, вскидывал лапы на грудь, норовя лизнуть лицо, а потом с повизгиванием восторженно крутился вокруг «хозяина».

Если бы Валетку остричь, то это оказался бы небольшой тощий кобелек, однако пышная и длинная шерсть скрашивала его худобу, и Валетка выглядел вполне солидным псом. Хвост у него свисал, как еловая ветка, навечно украшенная колючками репейника.

Непонятно было одно: ради чего общественный Валетка вечно таскался за Федькой – и летом и зимой. Сколько Федька помнил себя, столько же помнил и своего друга. Они и на свет явились в одном году: восемь лет назад родился Федька, в то же лето чужой прохожий оставил в деревне двух слепых щенков. Один через два дня околел, а Валетка чудом выжил – чудом потому, что никто никогда его не кормил. Возможно, и любил он Федьку за то, что когда-то беспрепятственно отбирал у него куски хлеба.

Ночевал Валетка где придется: летом в