Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

– А лето! Лето нынче просто чудесное.

– Да, лето хорошее, – поддакнул клиент, – скоро и сезон для охоты откроется.

– Вы охотитесь? – оживился Павел Иванович. – Сразу видно – порядочный человек! Ко мне все порядочные ходят… Помилуйте, не идти же к тем «шарманщикам», – так он называл мастеров центральной парикмахерской. – Обухом бреют… Я ведь уже двадцать лет… стажа… имею…

Павел Иванович еще раз осторожно провел по настольному ремню лезвием бритвы и попробовал «жало» на волос.

– Я ведь, браток, самого Медведева каждый день на дому брею. – И он многозначительно поднял бритву над собственным ухом. Глаза его сделались еще круглее, в них появилась заслуженная гордость. – А какой он человек! Аа-я-яй… Поистине – начальство! Мы с ним все за ручку. Он меня: «Павел Иванович», я его – «Илларион Евсеевич». Прелесть! – Павел Иванович чмокнул губами и, сделав артистически движение рукой, приложил бритву к намыленному виску – затрещали волосы…

– А вы, значит, охотитесь? – Мастер оторвался от бритья. Клиент кивнул головой. – А собака у вас имеется?

Потрескивали волосы…

– У меня тоже… собака. – И не добрив еще до подбородка, Павел Иванович загадочно развел руки: в одной руке бритва, в другой – папироса.

– Вы не представляете, какая это собака! Чистых кровей! Мне за нее полторы сотни давали. Собака… нет такой!

Если бы знал клиент, какая у Пальчикова собака, то рассмеялся бы. Собака была самой дрянной комнатной породы и легко уснула бы под шляпой…

Когда мастер во второй раз намыливал клиента, в глазах его была такая тоска, что Павел Иванович встревожился:

– Не беспокоит ли?..

И вновь он правил бритву.

– А вы любите рыбалку? – поворачиваясь, спросил парикмахер. Клиент покачал головой и тревожно взглянул на часы.

– Рыбачить – это чудесно!.. – воскликнул Павел Иванович и рассказал, как в прошлое воскресенье они ходили с ночевкой, как варили уху, какая она была вкусная, – все с подробностями. – Я ведь уже… двадцать лет… име…ю ста…жа. Вот и хорошо.

Клиент попытался встать.

– Минуточку, минуточку… Компресс! – Рыжая Шура принесла мокрое горячее полотенце.

– Вот… так…

Веки клиента хлопали.

– Что, горячо?.. Ничего… Хорошо… Минуточку… Освежим…

И Павел Иванович обдал клиента струей дешевого одеколона.

– Ну вот, в порядке… готово. Прошу-с. – Клиент, не говоря ни слова, встал и, припадая на ноги и поглядывая на часы, направился к выходу.

– Шура, шестьдесят получи! – молодцевато напомнил мастер.

Солнечные лучи тянулись под ноги. «Час отработал», – подумал Павел Иванович, и уже изменившимся, сиповатым голосом пригласил:

– Следующий…

Саранск, 1959 г.

Малгород

Из этого города ничего не вывозили – и только ввозили. Ввозили потому, что люди должны жить, не вывозили же потому, что жители этого города ничего не производили, хотя все работали и были трудолюбивыми. При Петре I, говорят, производили здесь баржи, теперь же изредка клепали лодки, но только для себя.

Свежевыкрашенная двуколка под телом Карякина мягко проседала.

Кучер, рано состарившейся мужик, уронив вожжи на колени, казалось, улыбался.

Выхоленный, но не породистый жеребец, поматывая головой, цокал подковами по отшлифованным булыжникам мостовой. Можно было подумать, что все трое дремлют, так они выглядели в лучах солнечного мая: Карякин, Савелич и Орлик.

Карякин с некоторых пор полюбил себя всего – полностью. Под шляпой голова полысела там, где нужно, лицо не жирное и не сухое, именно такое ему нравилось. И сила есть, и смекалкой Бог не обидел. Откинувшись на сиденье, он самодовольно улыбался.

Савелич рассеянно следил за копытами Орлика, думая о том, что «нынче упряжь новая, бричка выкрашена и пролачена; Петр Федорович на месте – все в порядке… Побольше бы таких благодетелей. Э-эх, зимой и дровишек два разочка выписал, и Марийку в рассыльные определил. Авось и огородик вспашем на Красотке, она хоть и хромая, а ничего. Петр Федоровичу вспашу, а там и себе, как летось… Золотой человек!» – И Савелич чувствовал себя самым счастливым.

Орлик поматывал головой и переваливал языком густую отрыжку, сладкую, пахнувшую неподопревшим сеном и отборным овсом. Когда навстречу попадались рабочие лошади, горбатые, с обвислыми круглыми боками, он гордо вскидывал голову, косил чистым глазом, всем видом говоря: «Вот я каков, не ровня вам – клячи!»

Подковы не хлябали; удила не рвали губ, спину не обжигал плетеный кнут. «Хорошо, – думал Орлик, – правда, эти двое не понимают моего языка, но они как братья. Таких приятно и возить».

Из требушины отрыгнулась овсяная гуща, и от нахлынувшего наслаждения Орлик чаще закивал головой.

Дорога пошла под уклон: двуколка веселее заплясала по мостовой, заставив всех троих оторваться от размышлений. Карякин уперся ногами в передок, прижав портфелем живот; Савелич, собрав вожжи, молодцевато откинулся назад; Орлик, радуясь случаю, ускорил бег. Съезд вел к реке, мост через которую нынешней полноводной весной разрушило и разнесло. «Мостдоротдел», который и возглавлял Карякин, прикладывал все силы на постройку нового. По Волге уже шли пароходы, а на пристань нельзя было проехать – срочно мост. И все-таки Петр Федорович радовался этому случаю, хотя, где следовало, он вздыхал, сожалея о разрушенном мосте и проклиная большую воду и толстые льдины. «Мы построим новый!» – в душе восклицал Карякин. Он любил строить – в этом таился размах.

– Савелич…

Кучер, улыбаясь, оглянулся.

– Савелич, ну как жизнь-то?

– Спасибо, Петр Федорович, спасибо, – Савелич улыбался.

– Если что надо, ты прямо говори – все сделаем. – Карякину и впрямь казалось, что он сможет все.

Орлик, слыша разговор, повел ушами и, выгнув холку, побежал резвее: двое в двуколке качнулись, и разговор прервался.

На реке бригада плотников строила мост: звенели пилы, стучали топоры, в пар пять рук вскидывали «бабу» и ухали по свае, всякий раз издавая: «О-о-оп, у-ух!».

Орлик, притормаживаемый Савеличем, подкатил к берегу. Карякин сошел с двуколки и, подняв свободную руку, с распевом крикнул:

– Трудимся, молодчики!

Молодчики заулыбались; те, кои постарше, приветливо приподняли шапки… Навстречу спешил бригадир.

– Продолжайте, продолжайте, к спеху! – И подбоченился, и заулыбался.

С тех пор, как была им наложена первая виза, он чувствовал живое превосходство над подчиненными – как покровитель, в то же время, однако, считал себя своим – мужиком. И теперь, наблюдая, как старательно трудятся плотники, самому хотелось постучать топориком.

Вместе с бригадиром Карякин долго лазил по объекту: похлопывал по смолистым бревнам, проверил, хорош ли «ерш» на скобах, покрутил гайку на шпильке – перепачкал руки и брюки, и наконец, наступив не на ту доску, на которую следовало бы, обрызгал себя и бригадира. Он что-то хотел сказать, когда из-за спины вдруг услышал такое, что и оглянуться не смог.

– Не… делать, – все еще звенело в ушах, –