Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

и в то же время из Юркиных глаз посыпались искры – Юрок умел бить. Он бежал в хорошем настроении – ему удалось выудить две бутылки! А тут такое! И он готов был колотить приятеля. Он уже вскинул кулак, но удержался – не бить же сидячего. – Что разнюнился?! Побил бутылки и нюнишь…

– Мама, мамочка… – Юрок еще горше заплакал и повалился на землю.

– Замамкал, – разжав кулаки, проворчал Юрок.

Юрка начал что-то говорить, но понять его было невозможно. А Юрок неумело вдруг начал уговаривать:

– Ну, не реви… у меня ведь тоже матери нет… не реви… ну, мазнул я тебе по сопатке, так ведь это так, по-дружески… Хочешь, раскокаем и эти… – И Юрок сел рядом с приятелем; наверно, впервые он пережил свое сиротство.

Крестик

Когда Тимошке сказали, что с первого сентября он будет жить и учиться в интернате, сын никак не мог понять, что это такое – интернат? Тимоша и в городе никогда не бывал, хотя и знал, что это большая-большая деревня, где много изб и в каждой из них много игрушек и сладостей. Иначе где бы все это мог брать папаня!

Иван, отец мальчика, бывая в городе, обязательно привозил детям гостинец – и они ждали его с томлением. Но летом отец не ездил в город. Он пастух, летом на центральной усадьбе пасет колхозное и крестьянское стадо. Своя деревня, Гугино, давно уже стала неперспективной – здесь всего теперь восемь жилых дворов и четыре коровы. Ни школы, ни почты, ни сельмага, ни медпункта в деревне нет. Ходить зимой в школу на центральную усадьбу слишком далеко. Вот и увозят подрастающих детей учиться в интернат. И называют интернатовцев в Гугине «кукушкины дети». Кто первый так назвал – не запомнили, но прижилось, хотя и было в этих словах что-то горькое и обидное.

Пришел и Тимошин черед. И теперь каждый день, когда солнце огненным колесом катилось по небу, Тимошка скрывался в огороде, обдирал сухие стручки гороха и думал о загадочном интернате. Радуясь предстоящей поездке, как если бы в сказочный мир, в то же время в своей неокрепшей душе Тимоша грустил: ведь придется жить без любимого папани и без младшего брата Василька. И когда он думал об этом, солнце на своей дороге спотыкалось.

Мама у Тимоши и Василька не родная, мачеха, хотя и не сердитая. Родную Тимоша вовсе не помнил и, думая о ней, представлял ее столь же смутно и печально, как теперь представлял будущую жизнь в городе.

«Эх, если бы мама была, – сокрушенно думал он, – я ни за что не поехал бы в город…»

Отец не раз говорил сыну: «Мамочка наша была добрая и красивая, поэтому Боженька и взял ее к Себе на небо». И Тимоша, когда смотрел на облака в небе, они представлялись ему летящей мамой, и он ощущал в груди смутную ласку.

Однако чаще папаня говорил, что и эта мама хорошая и что он с Васильком должны любить ее и слушаться. Братья слушались и даже пытались любить. Но когда мачеха с восходом солнца разбудила Тимошу и сказала:

– Вставай, жених, в интернат поедешь – уже и папаня твой пришел, под окнами, – Тимоше стало так обидно и горько, такой недоброй и чужой представилась мачеха, что он оттолкнул ее руку и заплакал, ткнувшись лицом в подушку.

Во дворе интерната было много мальчиков и девочек: младшие бегали друг за другом, играли в пятнашки; старшие играли в мяч с возгласами и смехом. А Тимошка лишь плотнее прижимался к папаньке и хмурился – для него здесь все было чужое.

Они поднялись по лестнице на второй этаж. Здесь папаня долго разговаривал с дядей в очках и в то же время гладил сына по щеке шершавой ладонью, пахнущей теленком и табаком. Тимоше надоело стоять неподвижно и слушать непонятный разговор взрослых. Даже город уже не интересовал, мысленно Тимоша торопил папаню, чтобы скорее, так почему-то думалось, уехать в Гугино. Однако пошли на первый этаж к тете – и еще дольше они говорили и выслушивали друг друга.

Под конец отец расстегнул сыну ворот рубахи и, беззвучно шевеля губами, вытянул за нитку мамин крестик. Снял через голову, положил себе в карман. А у Тимоши холодные мурашки побежали по груди и спине – ведь это единственное мамино, что всегда оставалось при нем.

Отец сказал:

– Ничего, Тимоша, тебе здесь гоже будет – и столоваться, и учиться, – поцеловал в щеки и в голову, часто заморгал и пошел, пошел по коридору к двери, то и дело оглядываясь и потряхивая головой.

Тетя взяла за руку и увела в класс. Она сказала, что здесь Тимоша будет учиться, и посадила за парту – рядом с маленькой толстенькой девочкой. Потом тетя говорила, что, когда зазвенит звонок, надо спешить в класс и каждому садиться на свое место, а когда учительница будет входить – всем вставать; что зовут ее – Татьяна Андреевна… В это время Тимоша впервые глянул прямо в лицо тети, чтобы запомнить ее. И тогда же ему показалось, что где-то он уже видел это лицо.

Татьяна Андреевна и еще много говорила, но Тимоше было не до слов. Он вспоминал лица, которые видел в своей короткой жизни, но никак не мог понять, чье же лицо у тети… Глаза, нос, губы, волосы – все было очень знакомо. И только голос чужой. Тимоша пристально смотрел на Татьяну Андреевну, так пристально, что больно стало глазам. Он потер их кулаками, а когда открыл – Татьяна Андреевна смотрела на него и улыбалась. И Тимошка даже не удивился, что и улыбка ее тоже знакомая.

Зазвенел звонок, Татьяна Андреевна повела всех строем в столовую, где вкусно пахло мясом, а на столах в тарелках лежал хлеб…

А вечером, когда велено было ложиться спать, Тимоша не решался лечь в постель – была она белая и холодная, как в Гугине снег на лугах. А когда уже другая тетя выключила свет и ушла, сделалось немножко страшно, но это только сначала.

Даже не повернувшись с бока на бок, Тимоша думал о деревне – о папане, о Васильке. Но как только он закрывал глаза, наплывало лицо тети, Татьяны Андреевны. И тогда он силился вспомнить, чье же это лицо… Казалось, вот-вот и вспомнил бы, но сразу на двух кроватях заплакали мальчики, а уже через минуту заплакали и остальные. Тимоша не плакал, хотя слезы и катились из его