Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

* * *

И я перед крайней избой на отшибе, в которую старуха тоже направляла. Мигающий огонек проблескивал из окна, которых и всего-то два. Изба ветхая, наверно без мужских рук, – подумал я и постучал в дверь – жду. Постучал еще, не дождавшись ответа, толкнул дверь. Дверь скрипнула и отворилась. В сенцах темно, пошарил рукой, наткнулся на дверную скобу, вхожу.

– Можно ли? Здравствуйте. – Пока никого не вижу, но слышу в ответ:

– Здравствуйте, – отвечает женщина, она лежит на кровати. В ее углу с иконой тлеет лампадка, копотно, догадываюсь, что жгут подсолнечное масло. Закрыл плотно глаза, открыл – вижу. Вся небольшая комната разгорожена занавеской, и подход к печи занавешен. В половине, где печь, и лежала женщина. Здесь все необходимое, чтобы жить: умывальник, под иконой обеденный стол, табуретки и один стул. Прибрано, на полу половичок.

Прошел вперед, к кровати.

– Что с вами? Вы одна? – спрашиваю, склоняясь над ней.

– Нет, – женщина попыталась улыбнуться, – не одна.

В это время из-за отгородки вышли две девочки – лет пяти и семи. Старшая без повелений зашторила окно и включила верхний свет. Лампочка слабая, но все обозначилось яснее.

– Зачем вы пришли к нам? – спросила женщина, пытаясь подняться. Я помог ей сесть на кровати, она нашарила ногами домашние тапочки. – Наверно, ночлег ищите, но у нас негде устроиться.

– Почему же вы так решили?

– А иначе зачем? Невест у нас нет… Да и не любят наши прохожих, почти вся деревня старообрядческая, пить из своей посуды не дадут. – Она поправила и заколола волосы.

За это время я пригляделся: женщине едва ли исполнилось тридцать с небольшим, но под глазами отечные мешки и поясница подвязана зимним головным платком, а на кровати – грелка. Вздохнув, она продолжила:

– А мы можем и чаем напоить. Хотите?

– Да не откажусь.

– Люба, чайник поставь, не полный. – Старшая девочка налила в чайник воды, включив, поставила на электроплитку. – Что вы стоите, возьмите табуретку.

– А может быть, сначала воды принести вам? Где у вас вода?

– Вода-то рядом, в огороде колодец, носить тяжело.

Люба показала мне ведра и пустой эмалированный бачок. Пока я ходил трижды по воду, чайник на плитке закипел, и хозяйка поднялась, чтобы заварить чай. Согбенно она с трудом передвигалась по комнате. Говорю:

– У вас хотя и болят почки, но давайте проветрим комнату – этим болезнь не усугубишь.

Она села на стул в сторонке от стола.

– Люба, открой задвижку печную… А болят не только почки…

Я достал из рюкзака кулек пряников и конфет «Раковая шейка». Люба поставила на стол две чашки, бокал и стакан, а еще огурцы, редиску и хлеб.

– Все мытое, – сказала хозяйка. – А еще есть картошка вареная…

Я взялся за стакан, дети за чашки, хозяйке бокал.

– Как вас зовут? – спросил я. – Неловко без имени, – и назвал себя.

– Меня – Маруся.

– Какая же, Мария, у вас почечная болезнь? Как называется?

– Я и не запомнила…

– Каменная болезнь, пиелонефрит, нефрит…

– Вот-вот, этот самый.

– И давно?

– Да вот как Анютку родила, пять лет, считай… А что вам до этого?

– А то, – говорю, – что сам переболел нефритом. И в больницах лежал, на курорты в Среднюю Азию ездил: пока там находишься – ничего, а возвратился – все сначала…

– Ни в больницах, ни на курортах я не бывала. Приезжала врач из Семенова, взяла анализы, лекарства выписала, сказала, что в стационар надо лечиться. А от них какой стационар? – Мария болезненно усмехнулась: – Вон они, какие хорошие…

– Знаете, не многим хроникам помогает и больница, да и лекарства.

– А как же вы?

– О, я путем неожиданным…

Девочки с детской украдкой взяли еще по прянику и по конфете и отправились к себе, за занавеску.

– Лет шесть болел, и когда дошел примерно до вашего состояния: спал с электрогрелкой, мочился на ходу и уже должен бы оставить работу, – приятель принес мне перепечатку эмигранта Суворина «Лечение голоданием». Изучил я это учение и в строгом порядке испытал на себе.

– Как это? – Она морщилась, я видел, как тяжело ей сидеть. И предложил:

– Давайте я помогу вам лечь.

Она согласилась, я пододвинул табуретку к кровати.

– Все подробности надо прочесть и усвоить, а в общем: три недели питался водой, ежедневно принимая слабительные и снизу очищая кишечник. Это для того, чтобы из организма выходили шлаки. А затем три недели выходил из голодания. И все. Когда пришел в поликлинику, похудев на пятнадцать килограмм, там решили: я готов. Когда же посмотрели анализы – глазам не поверили. Показатели здорового человека.

Она закрыла глаза и покачала головой.

– Это не по моим силам.

– Силы ни при чем, условий бытовых у вас нет, а надо еще принимать теплые ванны ежедневно, и туалета рядом нет…

– Да я уже смирилась, мне бы немного девчонок поднять… Даже вон икону поставила – никогда не верила, в церкви ни разу не была, теперь вот молюсь. Вы не доходили до этого?

– Доходил, – помолчав, ответил я, – и более того… Признаться, даже рукопись эту принес мне священник. И Суворин, православный человек, исходил из Евангелия. Когда-то задумался, наверно даже понял, что в книге этой нет ничего случайного, все доступно для человека. И если Иисус Христос постился в пустыне сорок дней, после чего взалкал, стало быть, Он никакой пищи не принимал. И человеку доступно такое. С этого и началась наука голодания. А теперь и официальная медицина признает, что человеку необходимо сорок дней не принимать пищи, чтобы вывести из организма все шлаки, избавиться от любой болезни. Так что лечение связано с Евангелием, а через Евангелие с Иисусом Христом…

Я говорил, смотрел на нее и понимал, что она не слышит меня и, наверно, права: ей такое не по силам. И чтобы как-то отвлечь ее, спросил:

– А вы кем работали до болезни?

Вздохнув, она помолчала, прежде чем ответить:

– Учителем я работала в начальных классах, в соседней деревне. Приехала на год-два – и завязла.

– Я так и подумал… Хотя бы потому, что в вашей деревне на «вы» не обращаются, и по языку легко понять… А вот смиряться нельзя, надо стоять до конца – и через веру тоже.

И вновь Мария закрыла глаза, и слезы выкатились на отечные мешочки. Она извлекла из-под подушки белую тряпицу и вытерла глаза.

– Знаете, когда дров наломаешь, и душа опустошится, и все воспринимаешь как наказание. Поздно,