Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

Митина сосна

Никогда не думал, что доживу до поздней осени. И это после голодного военного и послевоенного детства; после надрывной работы с неполных тринадцати лет; после тюрьмы, лагерей и карцеров; после пяти лет вечерней школы и шести лет заочного института; после трудовых увечий и бытовых крушений; после творческой работы только по ночам; после двух инфарктов при букете других болезней – мне за восемьдесят! Ну не диво ли?! Когда, случается, мои недуги замирают, я чувствую себя сорокалетним – и предстоит еще жить да жить… А вот сосна Митина всякий раз напоминает о возрасте.

Митя – сын мой, у него два моих внука, и он, наверно, давно не вспоминает свою сосну. А я вспоминаю, нет, помню.

Более тридцати пяти лет живем мы на окраине города, рядом с парком. Дочке исполнилось восемь месяцев, сын двумя годами старше, когда нас выселили из центра. Представлялось ужасным втиснуться в бетонную мышеловку. Однако ничего, привыкли, перетерпели, тем более оказалось, что у нас и приобретение замечательное – парк! Понятно, городской парк не загородный лес, но когда ты постоянно в городском шуме, дышишь выхлопными газами автомашин, такой парк представляется островом спасенья.

Переселились в декабре – за день или за два до Николы зимнего. И уже на той же неделе мы с сыном отправились в парк, на разведку.

Но та, далекая дочернобыльская зима предстояла морозная и вьюжная.

Настоящие прогулки в парке начались весной. Я, как правило, с сыном, а с дочкой отдельно – ведь ей только весной исполнился год… Сын большой – три года: красивый, умный, без капризов мальчик. На него уже и тогда обращали внимание.

Парк в апреле подсох и быстро зеленел на полянках и по обочинам дорожек. Для Мити всюду загадки и тайны. То белка дорожку перебежит, да так и взовьется на дерево, то кусты боярышника или жасмина манят заглянуть за них. А то вдруг по обочине побегут желтенькие цветочки. И маленький мальчик бежит за ними: догонит и ласкает хрупкими пальчиками пушистые головки мать-и-мачехи… А белые березки какие высокие – запрокинешь голову, а вершинку не видать, солнышко слепит… Сосенки пушистые, как зеленые ежики: иголками пальчики колют, но совсем не больно.

И бежит Митя, бежит вперед, чтобы скорее увидеть, познать и запомнить на всю свою жизнь бесконечную… Бежал он, бежал и увидел чахлую сосенку на обочине – на взгорочек сосенка силится подняться, а сил нет. Взбежал малыш за сосенку, а там из нее сучочек торчит невысоко от земли. Захватил ручонками ствол, да и встал одной ногой на этот сучочек: стоит как матрос на вахте и смотрит без улыбки, с достоинством… Вот и нашел свое деревце!

Говорю: «Митя, это твоя сосенка – ей тоже три годика, будете вместе расти».

Молчит, прижавшись к деревцу. А оно такое кривенькое – наверно, много сил тратит, чтобы выжить. Интересно, как ее видел трехлетний мальчик? Я не спрашивал его об этом. Но каждый раз, когда мы шли в парк, он убегал вперед, вставал на сучочек и с гордостью ожидал меня.

Так мы и называли: «Митина сосна». Деревце подрастало незаметно, укоренялось, крепло, а сына как будто за уши тянули. И дочка подрастала. Обзавелись половиной дома, дачей за городом. Туда и стали выезжать на лето. А зимой на лыжах по другому пути ходили в парк. Вскоре парк и вовсе отошел на второй план: школа, летом за городом – вовсе забыли о сосенке.

Но уже созрел первый инфаркт, а затем следовало время, когда я один свершал подвиги – ходил в парк на прогулки. Семье моей было не до парка. И вот однажды в недоумении остановился я перед молодой сосной с искривленным стволом и раздвоенной вершинкой.

«Господи, неужели выжила, неужели Митина?.. Сколько же лет прошло?» Оказалось, шестнадцать!

Я взошел за сосну, где Митя на сучочек вставал, – никакого сучочка, гладкий золотистый ствол…

Два года выбирался я в парк и обязательно, а другого пути для меня не было, проходил мимо Митиной сосны. Часто останавливался перед ней и думал о сыне, который в эти годы отпадал от меня и от семейного мировосприятия.

Дети мои поздние, запоздалые, осенние цветы. И когда я бывал на прогулках с ними, меня нередко называли дедушкой. Мы любили своих детей, берегли – достаточно сказать, до школы они не болели.

Без малого до пятидесяти лет я страдал, думал: кому оставлю свою библиотеку, свои рукописи, ведь они должны быть опубликованы. Неужели все осквернят чужие люди, сожгут или пропустят через мусоропровод… Зачем работать, зачем жить?

И конечно же, на детей своих я смотрел как на завершителей и моего дела. Сын позаботится обо всем.

Но на Россию надвигался Чернобыль и преступный переворот сверху – очередное в двадцатом веке разрушение всего материального и духовного. Подверглись разрушению и люди – особенно те, чьи души не окрепли и не перестрадали.

Не надеясь на долголетие, все гонорары я откладывал на сберкнижку – для детей, чтобы не голодали, смогли бы получить образование. Но Господь рассудил иначе. Перестройщики грабили скопом: в один день тысячи на сберкнижках превратились в рубли, в копейки. Вот так же и люди – как будто в один день утратили совесть, погрузились в безнравственность: вседозволенность.

И сын мой вышел из-под моей десницы. Перестройка оказалась соблазнительной – все могу… Нет, дети мои устояли, не погибли в безнравственности: оба получили высшее образование, но хиленькое, как и сам я когда-то под запретом. И сын, и дочь обзавелись семьями, у обоих по сыну и дочери, оба успешные в работе – живут, отделившись от родителей. Но если дочь отделилась физически, сын – и духовно.

Для меня это были гремучие удары. Сердце не выдерживало: один раз увезли в больницу, второй раз, а на третий – я должен был умереть. Но меня, уже обнаженного, покатили – на операционный стол. И я оказался в руках доброго человека с армянской фамилией, хирурга Михаила Юрьевича… Он продлил дни моей жизни – надолго ли, не знаю… Я перенес второй инфаркт и операцию одновременно.

С тех пор минуло полгода.

Редко, но выбираюсь на прогулки в парк – встречаюсь с Митиной ровесницей. Теперь это уже не сосенка, а взрослая кряжистая сосна. Только вот вершинка не раздвоенная. Одно ответвление,