Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

…Чтица читает часы, певчих нет, священник не появлялся. Не заметил – пришли еще две прихожанки.

Думаю, начать надо будет с того, что по немощи своей нарушаю посты, затем тотчас о главном: о Царствии Божием и творчестве; о чистой молитве – не получается, постоянное вмешательство бытовых и творческих мелочей…

Через боковой без двери проход вышел священник: невысокого роста, худощавый, но не хилый. Лицо с тенью задумчивости и безразличия. Локтем он придерживал Евангелие, в той же руке крест, видимо, серебряный с патиной. Шел он степенно, да и спешить некуда – к исповеди рядом со мной приготовилась всего лишь одна женщина лет пятидесяти.

Звали священника отец Борис.

Поправив аналой, он положил на холстину, поцеловав, Евангелие и крест. Обратился к Царским вратам и, перекрестившись, прочел молитву; еще перекрестился, после чего легонько кивнул головой, приглашая на исповедь. И только теперь я уловил на себе пристальный и даже тяжеловатый взгляд иеромонаха Бориса. Особого смущения я не пережил, тем более что священник лет на двадцать пять моложе меня.

Неожиданно я начал не с того, с чего намеревался. Сказал примерно следующее:

– Не могу избавиться от посторонних мыслей даже при чтении Евангелия. Нет и чистой молитвы. Молюсь, а думаю то о детях, то о недуге, но чаще о своей писанине. – Священник опустил взгляд и, мне показалось, нахмурился. – Я очень не сосредоточен, рассеянный и слабовольный. Уже не один год решаю исполнять завет «Ищите прежде Царствия Божия…», но творчество мое никчемное – ну, не совсем уж никчемное – как раньше, так и теперь первенствует. Понимаю, но ничего не могу с собой поделать. Работая творчески, я не забываю о Боге, но даже среди дня не помолюсь – утром да перед сном, так ведь в полночь и молитва моя урезана, устаю. Отложить бы все это и подумать о душе, а я не могу. Уже старик, в дорогу пора, а не могу… – Я перевел дыхание и опять же неожиданно для себя замолчал – состояние было такое: а что говорить – горбатого могила исправит.

Отец Борис восклонился, и мне показалось, что под его усами дрогнула снисходительная усмешка. Наверно, думаю, я смешон, в своем возрасте говорить о творчестве, – и уже намеревался продолжить, когда он, глянув прямо мне в лицо, сказал – тихо, без эмоций и раздражения:

– Ни один волос с головы нашей напрасно не упадет… К нам в монастырь однажды пришел послушником то ли акробат, то ли циркач – не знаю. Но какое ему ни определял игумен послушание – все не так сделает или вовсе ничего не сделает. И видно, человек едва не плачет – не получается, да и только. А потом заметили братья, стал он на какое-то время исчезать. Уследили. Под колокольней помещение – туда и ныряет. Решил игумен проверить. Тихо приоткрыл дверь, а послушник перед иконой Божией Матери то вперед, то назад так и крутится через голову колесом. Увидел игумена, остановился, тяжело дышит, как испуганный… Игумен спрашивает:

«Брат, ты что это делаешь?»

«Да вот, – говорит, – ничего я не могу толком делать, никакое послушание не получается. А на это я мастер. Повинюсь перед Божьей Матерью, а вместо послушания кручусь колесом – это я умею».

Игумен улыбнулся и сказал:

«Вот и хорошо, так и делай», – и тихо удалился.

Отец Борис перевел дыхание и заключил:

– Наверно, в жизни каждый должен делать свое дело. Конечно, если это дело не греховное, и делать хорошо, со всей отдачей. Не забывать о Боге, делать свое дело в Боге – и все остальное приложится…

Он улыбнулся и поднял омофор на мою седую грешную голову. Я слышал, как он шелестел разрешительную молитву; и душа моя пребывала в радости, вся греховная тяжесть отлегла: работать свое доброе дело, не забывая о Боге, – и это мое, это главное. Все остальное приложится…

* * *

И только по возвращении в Москву я вспомнил, что пример с послушником иеромонах Борис извлек то ли из жития, то ли из святоотеческой литературы… Но это для меня уже не имело никакого значения: я получил урок – душа на какое-то время успокоилась.

2009 г.

По пути

Гульки

Навстречу надвигались темные облака – казалось, что уже смеркается. Иду наудачу. Деревня небольшая, в два порядка на взгорке, внизу вдоль ручья летние баньки. Улица зеленая, прибранная. Около домов нередко то на приступках крыльца, то на лавочке под окнами взрослые, дети, хорошо одетые, женщины в платках о чем-то беседуют, грызут семечки, но под ноги не плюют… Ловлю на себе любопытные взгляды, но ни одной встречной улыбки, да и чего бы ради улыбаться. Предпоследний дом справа глянулся приветливее других. Стучу.

– Эть, ты, окаянный! Я те ужо…

«Для начала неплохо», – открываю дверь, вхожу.

– Добрый день…

– Пострелило бы, чего надобно? Коли за милостыней, так не прогневайси, – встретила старая женщина; рослая, угловатая, она сидела на лавке возле русской печи; ссутулилась как будто под тяжестью рук, на голове платок.

– Неужели, мамаша, я на нищего похож? – хотел было пошутить. – Скажите, кто в деревне может пустить переночевать?

– Какая я те мамаша?.. А ночевать, коли только у гулек. Вон насупротив две избы. – Согнув руку в локте, она ткнула скрюченным пальцем в пустоту, указывая не то на окно, не то на дверь. – А ты иди, иди, бродяжка. – Губы ее едва шевелились, лицо оставалось неподвижным и строгим.

* * *

На лужайке под окнами дома насупротив, суетясь, мужик распрягал лошадь.

– Здравствуйте, – говорю.

– Доброго здоровьица, – отвечает, рукой за козырек приподнимая кепку, ему лет сорок.

– Сказали, что у вас переночевать страннику можно.

– Минуточку, – мужик учтиво улыбнулся и, подойдя к открытому окну, заискивающе пропел: – Лексевна…

– Что там еще, – послышался недовольный окрик, и скоро на крыльце появилась Лексевна, ражая лет тридцати бой-баба. – Что?!

– Вот гражданин переночевать спрашивается. – И мужик отвесил в мою сторону легкий поклон. Я молчал, молчала и хозяйка. Согнутой кистью правой руки она красиво оперлась о бедро, словно на торгах оценивая меня на взгляд. Наконец она улыбнулась, переведя взгляд на мужика, как бы сравнивая, и спросила:

– А паспорт есть?

– Есть, – отвечаю и лезу в карман. Но паспорт ей не нужен, и она с усмешкой продолжает: – Нет. Запоздал – уже пустила. Другого места нет, а то бы, – и вновь говорящая усмешка, – а то бы, как пить дать,