Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

Большая Волга меж двух крутых берегов прекрасна. Но прекрасны и по берегу православные храмы: пять уцелело – остальные были взорваны коммунистами. А уцелевшие вот уже четверть века поднимают из руин. И такая это красота, что начинаешь верить: поднимут храмы – и город оживет. А пока город все-таки вымирающий. Выживают люди по-разному: пенсии, огороды, жиденькое стадо, ремонт жилья для дачников, небольшая швейная мастерская, торговля, коммунальное хозяйство, газовое, переправа с берега на берег на лодках с моторами. А кто-то ездит на работу в Ярославль. Словом, город выживает.

Храмы тяжело повреждены. И тот ремонт, который сегодня проводится, лишь латанье дыр, замазка, которая, жди, отвалится. А выбора нет, хотя бы в какой-то порядок привести. Власти развалили храмы – восстанавливать не желают, зато требуют реставрации. Ничего другого не знают, как только иллюминировать церкви ради туристов на пароходах. И даже если храм полуразрушен, зато всю ночь светится, как новогодняя елка.

Красавец Казанский храм! Перед входом в нижний придел плещется Волга, а на круче берега шатровая колокольня. Внешне сохранился облик. Но внутри храма все настолько порушено, что даже метра стены живой не осталось. За пятнадцать лет кое-как обустроили низ, зимнюю половину, где и проходит служба.

Почему именно Казанский? По очень простой причине: в начале августа мои именины. И только в Казанском храме в тот день намечалась Литургия. А мне так хотелось причаститься.

* * *

Дни перед исповедью – особое время. Время раздумий, сомнений, ответов на вечные вопросы. Всплывают грехи и прегрешения – и чем ты старее, тем неотступнее они. И начинается плетение дум и решений…

Уже сорок лет по возможности я исповедуюсь и причащаюсь. И всегда в торопливости и суете: то у самого хлопоты, заботы, то в храме священник так загружен, что успеешь текущее что-то сказать – и покроет тебя батюшка омофором, и благословит к причастию. Готовясь к исповеди, каждый понимает: всего не выскажешь. Зато в душе раскаяние за все. А уж перед посредником покаяться хотя бы в том, чего сам понять и осилить не можешь. Но и тогда суета, спешка.

А тут никаких сложностей: хоть весь день сиди и думай о своих грехах – готовься. И в храме ни спешки, ни суеты.

Так я и жил перед причастием: с утра до обеда правил свою писанину, а после обеда готовился: вычитывал, читал, думал. Пост меня не обременял.

Много лет в условиях государственного атеизма всех нас преследовали сомнения и при чтении Евангелия, и во время раздумий о том, чего нам не дано познать. Все это, конечно же, от маловерия. А как познать, что за чертой земной жизни? Да никак. Это меня и вводило в искушение. Я и до сих пор сомневаюсь, когда думаю о воскресении могил. Не один год размышлял над этим – ответа не находил. Кроме Господа, в преображенном теле никто не воскресал, но ведь Господь наш Иисус Христос – Бог, а что возможно Богу, то невозможно грешному человеку…

Много передумал я о грехах до крещения взрослым. И все это оговорено на исповедях, и, казалось бы, пора забыть. Но память жива – грехи живы, и они тревожат: то кого-то окоротил, то был пьян, то взял и не возвратил – украл, то сблудил – всему этому более полувека, а совесть не отступает. Всякий раз перед исповедью думаешь и об этом…

А куда как серьезнее сомнения, исходящие при чтении Евангелия. Особенно меня смущали, да и теперь изредка смущают, родственные взаимоотношения Иисуса (Христа) и Иоанна (Крестителя). Знал ли Иоанн во время Богоявления, что к нему идет свойский родственник?.. И опять же – маловерие. Нет в Откровении – принимай как дано, верь.

А еще творчество: через какие завалы приходится продираться вместе со своими «героями». И переживаешь мысленно с героями, а иногда и грешишь вместе с ними. К тому же творческий процесс крепко держит за шиворот – не отступишься. Тут тебя и водка может подстеречь, и уныние одолеть. И тогда вдруг понимаешь, что не следуешь ты за Христом. Сказал же Господь: ищите прежде Царствия Божия, остальное приложится. И сознаешь, конечно же, так: прежде всего душа и Дух Святой, прежде всего глубокая вера – отсюда и дела твои будут исходить. А вот, поди же, не получается так: на передний план выпирает творчество. О Боге и при занятости не забываешь, а сердце говорит, что для тебя прежде всего твоя работа, а остальное приложится. И это тяжело, если сознаешь. Все последние годы я сознавал, не раз приносил покаяние. Но этого ведь мало. А священник что? Иногда улыбнется, посоветует усерднее молиться и причащаться чаще. А время идет – Завет Божий не выполняется… Вот об этом я и думал перед исповедью: что сказать, как сказать, чтобы и тебя поняли, и ты разгрузился. А на этот раз так оказалось, что священник – монах. И хотя монах в миру – половина монаха, но человек, который посвятил свою жизнь служению Богу. А это много.

Я знал, что покаяние свое следует четко формулировать, кратко пояснять, определять внимание на главном. А смолкнув, внимательно уловить начальные слова священника. Даже не сознавая того, он в первых же словах может изложить главное, на что получил благословение от Господа.

* * *

День с утра был чудесный. Туман уже поднялся, и крупные капли росы алмазами играли под лучами еще низкого солнца.

Вход в зимний храм со стороны Волги, в десяти шагах от воды, на взгорье. При входе задержался, переводя дыхание. И прихлынула такая естественная благодать – тишина и мир! – так что радость подкатилась к горлу. Вправо и влево по высокому берегу в зелени деревьев редкие крыши домов. И невольно подумалось: вот так, наверное, было здесь и сто, и пятьсот лет назад. Берег как будто не тронула бульдозерная цивилизация. Легко представилось, что вот сейчас появится мужик с веслами на плече и степенно направится к воде. Но сегодня весел нет – подвесные моторы. И все-таки радостно на душе – не все разрушили…

Мысленно испросив у Господа благословение и осенив себя крестом, вошел в храм. И здесь тишина – ни звука, ни шороха. В храме единственная женщина, как позднее оказалось – чтица. Священника не видно и не слышно. Дьяконов в левобережных церквях вообще нет. Храм бедный,