Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

– Смиряться не надо, – повторил я. – Через неделю буду дома и вышлю вам экземпляр Суворина, авось и здесь можно что-то придумать…

Она молчала, молчал и я, поглядывая на темное окно. Девочки у себя притихли, возможно, легли спать. Многое я не мог знать, чтобы понять ее; собственно, не знал о ней ничего: была ли она замужем, есть ли у нее и теперь муж, как она обеспечивает себя и детей продовольствием и на что живет, ведь инвалидность и та вряд ли оформлена. Не мог я понять и более простой вещи: как это вот так человек может остаться сам с детьми наедине со смертью. Не мог я понять тогда и более простого: что означает сказанное старухой слово «гульки». Одно было ясно мне: передо мной жертва нашего общественно-социального порока – никакой ей помощи не будет… А еще ясно было, что мне пора идти, трудно было угадать – куда? И я поднялся с табуретки, взял из угла свой рюкзак, оглянулся – она смотрела на меня, наверно, с безразличием.

– Я пойду, Мария, а то совсем ночь.

– Куда же в чужих местах? – тихо ответила она.

– Ничего, я ведь мужчина, что-нибудь придумаю… А вам я вышлю экземпляр Суворина. И не надо обрекать себя… – Я перекрестил ее, склонился и поцеловал в щеку. Она не шелохнулась, лишь глубоко вздохнула.

– Прощайте, – сказала Мария и тихо окликнула: – Люба…

И девочка поняла, она прошла к двери, чтобы проводить меня. Мы вышли на крылечко.

– Ты что, Люба? – Девочка плакала.

– Дядя, – тихо сказала она и уткнулась головой мне в живот, – вылечите маму, дядя.

– Не плачь, Люба, ты уже большая. – Я погладил ее по голове, не зная, что сказать. – Постараемся. До свидания.

– До свидания, – еще тише ответила она. Дверь закрылась, щелкнула задвижка.

Моросил дождь, тихо шурша в листьях деревьев. Залаяла в отдалении собака. И снова – тихо…

* * *

В эту ночь я ночевал в одной из банек, в низине над ручьем.

Суворина я действительно выслал бандеролью. Не знаю, получила ли Мария машинопись и смогла ли ею воспользоваться. Ответа не было.

Заволжье, 1961 г.

На мосту

Дорога, обжимая серым полукольцом картофельное поле, ведет под уклон, выправляется, полого тянется вверх и словно врезается в горизонт. Внизу свинцово блеснула речушка. За обочиной рядом предстала «крылатка» – черная от старости и дождя, забытая ветряная мельница. Она как богомольная старуха-паломница: шла, шла, утомилась, оперлась на посох, ссутулилась, да так и осталась посреди поля, напоминая пешеходам о былых «деревянных» временах.

На мосту подросток лет тринадцати, в хлопчатобумажных зауженных брюках, пиджак на нем с плеча взрослого, кепка назад козырьком, а в руке удилище. Вот он поплевал на приманку, тяжелое грузило булькнуло и захлебнулось.

– Здравствуй, парень. Ну, как клюет?

– Плохо.

– А что, раньше лучше клевало?

– Коли как, бывало и лучше.

– Почему же теперь плохо?

– Почему, почему… Потому, вода прибыла и мутная – дожди.

Он что-то хотел добавить, но его свободная рука дрогнула, весь он на миг застыл, подался вперед, словно готовясь к прыжку в воду, подсек – леска чиркнула из воды, и в воздухе, трепеща, блеснула рыбешка.

– Есть, поймал! – захваченный азартом рыбака, вскрикнул я.

– Беляшка, – небрежно, как бы огрызаясь, отозвался рыбак. Он бросил беляшку под ноги, как бы говоря: «Нет рыбы, но и это не рыба».

– И часто ты ходишь удить?

– Коли не занят.

– А ты что, бываешь занят?

Он вскинул взгляд:

– А то нет.

– Чем же ты занимаешься?

– Чем, чем… В колхозе на лошади работаю и дома…

Снова клюнуло.

– А зимой учишься?

Он не ответил и отодвинулся.

– Да ты, брат, сердитый! Ну, ни пуха ни пера, – пожелал я на прощанье.

– К черту, – ответил рыбак, ухарски сплюнул и, порывшись в кармане, достал сплюснутую пачку «Байкала».

Я оглянулся: он насаживал на кукан, с его точки зрения, низкопробную бель. На нитке уже болталось с пяток таких же рыбешек.

– До свидания, рыбак!

– Ну и чудной ты, – отозвался он и усмехнулся.

Поссорились

Темными хвостами волочась по отдаленным полям, навстречу наплывала тяжелая туча. Дождя нет, но слышится, что он вот-вот должен хлынуть и напоить без того напоенную землю. Июнь был по-осеннему холодный и дождливый.

– Что случилось, девочки?

Мне не ответили, да и без ответа все было ясно.

– Ну, вам не везет в полном смысле этого слова.

В стороне, на грунтовой обочине дороги, мирно в оглоблях дремала серенькая кляча: седелка съехала, дуга из гужа вывихнулась, хомут рассупонился… На возу стояло три плетенки и два корыта с мокрым серым бельем. Там же, нахохлившись, сидела девочка. И трудно было сказать, о чем она думает, но только не о белье и не о том, что распряглась лошадь: лицо ее ничего не выражало.

Вторая с кнутом в руке стояла поодаль на дороге: что-то недетское было в ней – словно хищная птица. Казалось, позволь – засекла бы она ни в чем не повинную клячу.

Третья – грудью уперлась в оглоблю, пытаясь вдавить в гуж конец дуги. Видно было, как дрожат от напряжения ее по-детски худые руки.

Все они лет по тринадцати, в одинаковых ситцевых в горошек платьях, босые и коротко подстриженные.

– Эх, силы мало, – посочувствовал я.

Дуга упала – девочка разжала пальцы, повернулась, и я почувствовал сердцем, что она вот-вот, сейчас, сию же секунду, хлынет тяжелой бранью и зарыдает. Но лишь закусила губу, и глаза безмолвно в слезах утонули.

– Далеко ли везти? – уже серьезно спросил я, затягивая чересседельник.

– В детдом, – оставаясь рядом, ответила она. Подруги не стронулись с места – обе они словно не замечали меня.

– Полоскали?

– На речке.

– Холодно?

– Надоело. Много.

– Ну вот и готово – порядок. – Я хлопнул лошаденку по ее плоскому боку – она вздрогнула.

– Спасибо, дядя, – просто сказала девочка, шмыгнула носом и улыбнулась всем лицом.

Та, которая была с кнутом, молча подобрала вожжи.

– Ну, Слива! – нараспев гикнула она. Но Слива, мотая башкой, по-прежнему стояла на месте. – Но, легавая!

Слива вздрогнула под кнутом, уперлась прямыми ногами, качнулась – и процессия двинулась.

Первая, нахохлившись, придерживала корзины; вторая с вожжами в руках правила – шла сбоку, по-мужицки покручивая кнутом и причмокивая губами; третья отстала, шла рядом со мной, глядя под ноги.

– Как живете-то? – спросил ее.

– Живем. Хорошо живем, – она улыбнулась.

– А что такие сердитые?

– Провинились… А на речке перессорились, – ответила девочка и прыснула, сдерживая приступ смеха.

Я хотел спросить, из-за чего же