Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

Семеновский р-н, 1960 г.

Юрок и Юрка

Сенокос. В сельмаге бойко торговали водкой и солью – хлеб разобрали уже с утра. Однако здесь были пряники и конфеты, приколки и брошки, нелепые костюмы, туфли и даже книги и дешевые фотоаппараты «Смена». Рядом при дороге стояло несколько подвод и грузовая машина – в кузове, громко разговаривая, мужики выпивали. Один из них, привстав, далеко в кювет отбросил опорожненную бутылку. Она еще падала, а двое младших детдомовцев, выскочив из-за штакетного забора, кинулись к месту ее падения. Третий, старший – лет двенадцати – на мгновенье задержался, оглянулся на всякий случай и в два скачка догнал их: схватил за шиворот, дернул назад – оба только руками всплеснули. Он поднял бутылку, но тотчас брезгливо отбросил ее – горлышко было надколото.

Юрок и Юрка поднялись. Проходя мимо, большак сплюнул, точно выстрелил меж зубов, наверно говоря этим: «Ваша, берите». Это был самый опасный конкурент. Для верности они все же подошли, и Юрок молча поднял бутылку.

– Горлышко, – подтвердил Юрка таким голосом, как если бы он был виновен в этом.

– На, отнеси в заначку – выменяем на что-нито, – велел Юрок. – А я здесь попасусь, – добавил он и так же, как большак, мастерски сплюнул.

Юрка взял бутылку и потрусил через детдомовский участок за хозяйственные постройки.

Юрок, как сам он говорил, родился в детдоме – и теперь держал верх над второклассниками. Он не знал ни отца, ни матери и сиротой себя не чувствовал.

Юрка в детдоме первый год, но с Юрком они подружили удивительно быстро: Юрка за двоих делал уроки, Юрок за Юрку заступался, бывали случаи, что и дрался. Летом их никто не забирал, что и сделало неразлучными.

Летний день долог: успевали они помочь на кухне и в огороде, погонять мяч и подраться с недетдомовскими сверстниками, украдкой сбегать на речку искупаться и выудить в кювете пару-тройку пустых бутылок. В чижа и ножички они не играли, потому что Юрок, проигравшись, никогда не отмаивался… Пообедав, он обычно говорил:

– Юрка, айда попасемся. – Это значило: к сельмагу. И они шли. Воспитатели не разрешали делать этого – наказывали. Да и сложное было не в том, чтобы скопить бутылок, а чтобы сдать их. Приходилось клянчить у покупателей, чтобы кто-нибудь сдал посуду, иначе продавец не принимала.

На вырученные деньги Юрок и Юрка уже купили себе по складному ножичку, теперь они решили копить на фотоаппарат. Они сделали заначку в дровяном складе: отодрали пару досок, вытащили ряд поленьев – и складывали туда бутылки.

* * *

Юрка забежал за дровяник, оглянулся – никого. Он отодвинул доску: на старом гвозде она скрипнула, и что-то близкое до слез отозвалось в его душе… Еще с минуту он стоял неподвижно, отступил назад и сел на примятую траву… Далеко за рекой и лугами темнел Авдеев бор, туда уходили облака – там Светлое озеро, Светлояр. Но думал он не об озере, думал он о матери.

* * *

…Они жили в коммунальной квартире – мама, Юрка и скрипучая половица. Мама была высокая, стройная, самая красивая – и всегда задумчивая. У нее черные с синевой волосы, темные, в улыбке прищуренные глаза и сладкие губы. Она работала в школе и все знала, поэтому Юрка никогда ей не врал. Случалось, он только подумает, сказать или нет, а она уже говорит ему, о чем он подумал. Так было и в памятный день: Юрка с приятелем залезли в чужой огород, но залаяла собака, и они напрямик через грядки побежали к лазейке в заборе. Тогда Юрка порвал штанину и оцарапал ногу.

Задумчивой мама бывала часто. И на этот раз, заложив руки под голову, лежала, и ее прикрытые глаза неподвижно смотрели на противоположную стену, на ней угасал отблеск заката. Она вспоминала и думала о муже: его увезли ночью – два года тому – и он канул. А еще она пыталась угадать, когда приедут за ней, успеет ли поднять сына…

Юрка осторожно прикрыл за собой дверь и, пряча изорванную штанину, на цыпочках пошел в свой угол, но скрипнула скрипучая половица. Юрка застыл на месте – его словно окунули в холодную воду.

– Ты изорвал штаны, – услышал он голос матери и повернулся к ней лицом.

– Да, мама, – и облегченно вздохнул. Юрка боялся маму, пока не видел ее в глаза.

– И ты не хотел тревожить меня такой новостью? – улыбнувшись, она повернулась к сыну.

– Да, мама.

– И все-таки лучше сразу признаться. Подойди ко мне.

Юрка подошел, и она приласкала его к себе.

– Расскажи, сынок, кто помог тебе порвать штанишки?

И Юрка начал рассказывать со всеми подробностями о неудавшемся налете на чужой огород…

– Задумано неплохо, – сказала она, когда сын, потупившись, замолчал. – Но запомни, это уже воровство, это очень плохо. И если ты любишь меня, никогда не воруй, не бери чужого. Если ты возьмешь чужое, то потеряешь больше того, что взял или украл. Ты крещеный – на тебе крестик, а Бог заповедал: «Не укради». Ты понимаешь меня?

– Да, мама.

– Я говорила тебе, что можно попросить, но без корыстных целей, но для того, чтобы не воровать. – Она помолчала. – Ни воровать, ни побираться без нужды… Ты должен быть честным, даже если что-то тебе угрожает. Ты понимаешь меня?

Но Юрка не ответил, он обхватил руками шею матери и, плача, стал целовать ее…

А в сентябре Юрка уже учился в первом классе. Однажды, когда он пришел из школы, комната была закрыта, ключа в условном месте не было, да и дверь была заклеена бумажкой с круглой печатью.

В общий коридор вышла старенькая соседка и сказала, что мама уехала в машине и велела пожить у нее. Но в этот день она не возвратилась, не было ее и через неделю. А потом – Юрку увезли в детдом.

Юрка плакал. Мама снилась ему каждую ночь, и он ждал ее, надеялся, что она вот-вот придет и заберет его домой.

* * *

– Ма-мочка, ма-ма, – всхлипывал Юрка, забыв и о Юрке, и о бутылке с надколотым горлышком. – Это я был плохой, мамочка…

Вдруг он резко вскочил на ноги, раздвинул доски: из заначки на него смотрели пустые бутылки. Выхватив одну из них, он хлопнул ее о рядом лежащее бревно… Вдребезги разлетелась и третья…

– Юрка! Ты что! – услышал он голос приятеля,