Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

уснуть, но с тех пор, как увидела мальчика с ластами, с маской и трубкой, который прошел мимо окон и на второй день, и на третий, с тех пор она уже не пыталась уснуть – ждала… Каждое утро, сокращая путь, он проходил через двор санатория к морю. Мальчик всегда бывал свеж и бодр. Лиля не задумывалась, куда и зачем он спешит, ее даже не интересовало, здешний он или отдыхающий. Радовало то, что он есть на земле и что каждое утро спешит к морю. Она так быстро привыкла к нему, так улавливала его состояние и настроение, что однажды утром тотчас поняла: что-то случилось. В его походку вкралась неуверенность. А еще через день уже как будто полчища грусти и горечи бессовестно обрушились на него. И Лиля решила помочь мальчику. Но как помочь и чем – она не знала.

В тихом восходе, когда не только больные дети, но и дежурные нянечки мирно спали, Лиля вышла из зеленого санаторного флигеля. Ей казалось, что она непременно должна дойти. Но уже во дворе Лиля поняла, что не так-то просто будет одолеть расстояние, – до моря шагов, наверно, двести! Дрожали руки, а она всего лишь пересекла дворик и подходила к морской калитке.

На крылечко флигеля вышла заспанная няня. Женщина привольно зевнула, да так и осела с открытым ртом. Лиля в это время задела костылем за ракушковую дорожку – и упала.

– Ба-атюшки, – охнула нянечка и, растерянно оглядываясь, поспешила на помощь. Она так смешалась, что была в состоянии повторять один и тот же набор слов: – Куда же это ты, родненькая, батюшки, ушиблась, родненькая…

Не по годам легко она подхватила Лилю на руки. В палату внесла тихо, уложила тихо, вытерла ей лицо и руки и только тогда, как будто заискивая, сказала, клоня голову набок:

– Ты, дочка, врачу не говори… А я тебе грушу принесу.

– Нет, нет, никогда не скажу, – живо согласилась беглянка, и губы ее задрожали.

Весь день Лиля заставляла себя лежать, чтобы сберечь силы к следующему утру…

И утром Лиля дошла. Она не упала, остановилась за спиной Боряныча и с трудом выговорила:

– Здравствуй, мальчик. – Ей казалось, что он поднимется навстречу, улыбнется, скажет: «Здравствуй» – и, как бывалый товарищ, протянет руку. Но мальчик молча поднялся, прихватил свои плавательные снасти и быстро ушел по берегу моря.

А потом Лилю несли на носилках и укоряли за нарушение режима. Но она не плакала, хотя и думала, что теперь-то все пропало: будет строгий надзор и ей никогда не выйти за калитку. Да и надо ли за калитку! Обидел – злой мальчик. И все же она не хотела знать его злым. Уже к вечеру Лиля простила мальчика, оправдала его… И появился новый план: утром бежать через окно – не увидят!

Одного не знала Лиля, не догадывалась об одном: добрые врачи все знали и, посовещавшись, уже разрешили ей дерзкие «побеги», так что можно бы и через двери. Не ведала она и того, что из кустов ириса за ней терпеливо наблюдала нянечка. Не знала девочка хитростей взрослых, поэтому и замирало сердце, как у разведчицы военной поры…

И вновь сухое шуршанье по траве, и опять он встретил недоброжелательно – и опять ушел, хотя и после знакомства.

Но на этот раз ушел не совсем. Смущенный непонятным знакомством, Боряныч скоро возвратился.

– Ты что плачешь? – спросил он строго. Она молчала, и вздрагивали ее плечи как будто от смеха. Боряныч нахмурился и ниже склонился над Лилей: – Ты что…

* * *

Он никогда не был врагом девчонок, но и не дружил с ними. Слыл драчуном, рос молчаливым и хмурым, поэтому уже в первом классе его прозвали Баранычем, а потом он стал на всю жизнь Борянычем. Но и прозвище не изменило его характера. Больше всего на свете он любил отца и море. Иногда одиночество угнетало, но мальчик научился думать и мечтать самостоятельно. А разговаривал он со всем тем, что его окружало.

Летом Боряныч просыпался рано, когда еще пеленались в тумане предгорья, когда город, освеженный ночной влажностью, спал, а солнце не вывернулось из-за горизонта.

– Ну, привет, – шепотом говорил он умывальнику. – Как температурка? – и пальцем осторожно нажимал на бронзовый дудок.

– Так, так, опять ты раньше меня поднялся, – выговаривал он петуху, который любил оставлять нашест ни свет ни заря. Петух в ответ гортанно хрипел – даже он соблюдал тишину! – щелкал клювом, клонил набок голову, затягивал пеленой один глаз и подбирал под себя когтистую лапу, как будто говоря: «Ну, продолжай, продолжай – слушаю».

Боряныч быстро собирался, выходил за ворота и только тогда облегченно и шумно вздыхал. На улице не надо было бояться, что потревожишь отдыхающих квартиросъемщиков. Это закон. Хотя отдыхающие вообще Борянычу не нравились – все золотые пески и город они превращали в свалку… К больным особое отношение: на них нет обиды и гнева. Больные обычно казались Борянычу настолько слабыми и беспомощными, что невольно рядом с состраданием было и отвращение – это неприязнь здорового ко всему, что связано с больницей и смертью.

А тут эта девчонка, да еще и плачет.

* * *

– Ты что плачешь?! Что-нибудь случилось? – повторил Боряныч.

– Случилось, – не открывая лица, в ладони ответила Лиля. – Ты ушел…

Это уж совсем не понравилось. Он усмехнулся, но тотчас пожалел об этом: сколько же боли и негодования было в ее коротком взгляде. И Боряныч поспешил оправдаться:

– Я вот и пришел… я ведь не плачу.

Теперь Лиля усмехнулась. Подняв на него свои круглые серые глаза и мягко распустив в улыбке большой рот, она сказала:

– А ты разве умеешь плакать?.. Ты такой сильный. – И она запросто, восхищаясь, потрогала его руку чуть повыше локтя.

Боряныч даже брови перекосил.

– Ты зачем так рано выходишь? Зачем? – беспощадно повторил он.

– Я думала, значит… я думала, что с тобой что-то случилось – ты уже целую неделю хмурной.

Боряныч так и вспыхнул:

– А ты откуда знаешь?!

– Откуда-откуда – из окна. Я по утрам тебя вижу. – И, чтобы доказать правдивость своих слов, Лиля поспешно добавила: – Я тебя даже рисовала! – Она запустила руку себе за пазуху и вытянула оттуда осьмушку ватмана. – Вот – это ты.

Боряныч хмыкнул и оценил сдержанно:

– А что – похож, только очень уж здоровый, как Атлант.

– Моя мама художница, она и меня учит… Хочешь, я тебя акварелью нарисую?

– Нет… что-нибудь другое.

Небо было облачное и удивительно прямое. Море спокойное и глянцевое, точно отутюженная скатерть под пленкой.