Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

Мягкая волна подкрадывалась к берегу, игриво накатывалась и отливалась сонно. Ребята и не заметили, как оба приумолкли. Первым очнулся Боряныч. Он поскреб пальцами затылок и спросил рассеянно:

– А где твоя мама… она что рисует?

– Мама, – механически повторила Лиля, – мама в Петербурге. Она иллюстрирует… рисует картинки для детских книжек, но мама умеет рисовать все… Боряныч, а почему ты такой… не такой – загрустил что?

Боряныч уже собрался с ответом, когда послышались за спиной шаги. Оба оглянулись: няня. Ей надоело сидеть в кустах, она шла решительно, и Лиля содрогнулась в ожидании упреков.

– Боряныч, – шепнула Лиля, – ты завтра придешь?.. Я обязательно убегу.

– Ли-лич-ка, – неожиданно добро запела няня, – детка, пойдем. А то врач узнает.

– Приду, – шепнул Боряныч.

– Раз-два, три-четыре, – доносилась спортивная радиокоманда из санаторного дворика.

* * *

И пришло новое утро. И похрустывала под костылями ракушковая дорожка, шуршала жухлая трава, опаленная южным солнцем, и вновь от напряжения Лиля кусала губы. Когда же она вышла из-за кустарника на берег, то на мгновение растерялась – Боряныча не было. Однако на его месте лежала одежда.

Лиля уже сидела на берегу – и дыхание восстановилось, когда сказочно вдруг появился Боряныч: плечистый, крепкий – можно было подумать, что ему не пятнадцать, а восемнадцать лет, – он впервые спокойно улыбался. Рыбьей чешуей, синевато-белым пламенем горели на нем капли моря. Маска на лбу, как шахтерская лампа, над головой трубка, в одной руке ласты, в другой – краб.

– Боряныч, здравствуй! – радостно встретила его Лиля. Она смотрела на него и восхищалась им, наверное, как художница.

– Привет, это мы, – чинно ответил Боряныч. – Изловил краба – вот. – И он посадил его перед Лилей в маску. Раскорячившийся на клешнях, краб был велик и грозен.

– А он гордый, – оценила Лиля. – А его погладить можно…

– Прихватит! – Боряныч и перехватил ее руку. Лиля знала, что крабы щиплются до крови, она и не решилась бы гладить краба, но испуг и предупреждение Боряныча точно обласкали ее. Он понял это и смутился. И чтобы не выдать себя, быстро начал одеваться.

– Маленький, хорошенький, кусака, – поглаживая прутиком кремнистый панцирь краба, повторяла нараспев Лиля. А краб прислушивался, выкатывая перчины глаз. – Боряныч, Боряныч, а он понимает!

– По-моему, нет. – Боряныч присел рядом.

– А по-моему – понимает. Вот смотри. – И Лиля продолжила, как с маленьким ребенком: – Крабик, а в море хочешь?..

И точно: краб насторожился – и застучал клешнями по стеклу маски.

– Ну, что! Видишь – понимает! – возрадовалась Лиля.

– Может, и понимает, – нехотя согласился Боряныч. Лиля посмотрела на море, на краба и сказала, отбросив прутик:

– Мне его жаль… отпусти его в море… Постой, постой, – тотчас спохватилась она, – я его нарисую…

Лиля рисовала, краб терпеливо позировал, а Боряныч одиноко, смотрел в море.

– Вот и крабик останется с нами, на бумаге. Он будет нашим другом – хорошо?.. Боряныч, как бы это, ну, скажи, почему ты тогда загрустил?

И обреченно опустился он на землю, сложил ноги по-восточному калачиком и на какое-то время замер, задумался.

Он всегда любил море, как страстные охотники любят лес. Они любят его и знают до тайности, о любом звере могут говорить как о разумном по-человечески существе – и в то же время идут в лес с ружьем и не могут не убивать. Для них не убивать – значит утратить чувство любви к лесу вообще. Мальчик охотился в море.

– Я не помню, когда научился плавать. Научил меня папа, – начал он. – А папа – Морской Волк, так его называли знакомые. Когда-то на спор, со связанными руками он переплыл залив от пирса на Бимлюк – двенадцать миль. Это теперь отец и на море не ходит. – Боряныч досадливо усмехнулся. – Моя мать – ого! – она сделала из него скифа…

– Разве можно о маме так говорить, Боряныч!

– Я понимаю… так нельзя, но ты всего не поймешь, потому что ты маленькая и девчонка.

– Я не маленькая, – капризно возразила Лиля. – Я тоже большая и все понимаю… и мне скоро тринадцать лет.

– Ты – маленькая, – упрямо повторил Боряныч. И Лиля не стала возражать, она не хотела перечить…

– Мне никогда не давали денег, правда, отец иногда подсовывал мелочишку. Но, не думай, все это, – он кивнул на маску, трубку и ласты, – я купил на собственные. Отец научил меня доставать деньги из моря. Он раньше говорил: «Денег в море кадка, была бы ухватка – ныряй и бери». Я мечтал о подводном ружье, об охоте с аквалангом. И я купил ружье…

Утро было погожее. Вода чистая и как газированная. Ведь не случайно отец говорил сыну: если даже верблюд плюнет в море, оно не станет грязнее, а верблюд чище.

– Косяки выходят рано на лежку под солнце. Я взвел ружье – это было вон там, налево. Метрах в ста от берега в окружении камней илистая желтоватая поляна. Я тихо поплыл туда…

Поляна как будто колебалась, жила, устланная лобанью. Выстрел, вслед гарпуну буравчиком закипела вода – и через минуту Боряныч подвесил к поясу рыбину килограмма на три.

– Дно уже плохо просматривалось, когда я решил обойти косяк, чтобы надвигаться в сторону мели. Но косяк беспорядочно метался – чем-то напуган. Поглубже вдохнул и нырнул в атаку. Но оказалось глубоко, наконец я выстрелил – и промазал. Но ружье не дернуло из рук, как это случается, когда промажешь, – значит, гарпун достал какую-то цель. Я выпустил отяжелевший воздух, пошел вверх и только тогда понял, что гарпун мой засел: может быть, между камней или в топляк вонзился. Я рванул ружье – бесполезно, капроновый тросик не оборвать: ружье мое пошло на дно. Я задыхался, в глазах как будто лопались кровяные шарики, в голове с болью стучало. Выплюнул изо рта трубку – и теперь уже нахлебался… А потом, потом я просто тонул, – горестно продолжал Боряныч. – Я понимал, что тону, но кто-то выталкивает меня на поверхность. Когда же наконец я хватил воздуха и в глазах прояснилось, я опять начал тонуть – от страха, потому что рядом увидел…

– Акулу, – в страхе прошептала Лиля и даже дыхание не могла перевести.

Боряныч грустно улыбнулся:

– Нет, к нам акулы не заходят. Я увидел дельфина… Он поднырнул под меня и вытолкнул на воздух.

– Ну а дальше что, дальше… – Лиля и не замечала, что трясет Боряныча за руку.

– Что дальше… дальше просто. Когда я сам мог держаться на воде, он носился вокруг меня – скрипел, свистел и радовался. Потом он замер передо мной, посмотрел на меня прищуренными глазками