Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

Студенистые медузы абажурчиками висели бесконечной полосой. Они спокойно раскачивались, шевеля своей мягкой бахромой, под которой беспомощно ютились рыбьи мальки.

«Со дна медузы как Млечный Путь», – подумал Боряныч и поднырнул под колонию медуз.

На золотом от солнца квадрате сцепились два краба-песчаника. Они, казалось, неуклюжи и медлительны, однако таскали друг друга не на шутку. Боряныч набрал воздуха – и голубые ласты зеркально блеснули на солнце. «Метр, два, три, пять с половиной», – условно отсчитал Боряныч, когда руки коснулись дна. Драчуны не обращали внимания, они яростно работали клешнями. Поняв опасность, они расцепились, и четыре клешни застыли в боевой готовности. Еще секунда, и они оба кинулись на руку. Боряныч щелкнул одного по панцирю, другого по клешням. Первый моментально зарылся в песок; второй не унимался – преследовал трусливого врага. Наконец получив по загривку, и этот опомнился: боком, боком – и наутек.

Потом пожаловал морской кот. Распустив свой круглый хвост с кинжальчиком на конце, он лениво играл краями крылатых плавников, точно камбала, уставив оба глаза кверху.

К берегу погреться прошел косяк кефали.

Зачастили кустики морской капусты. Теперь Боряныч плыл совсем медленно то вправо, то влево, огибая полукруги. Есть! – и ловец скользнул ко дну. Рядом с кустиком капусты зарылась в песок витая раковина. Буравчиком торчал ее панцирный хвостик. Улитка спряталась, надежно затворив за собой дверь.

«Вот это рапан!» – восхитился Боряныч. Цветистая раковина – в две ладони!.. Солнце пекло вовсю, когда Боряныч закончил самое неприятное дело – выгнал улитку из ее собственного дома. Внутри домик был красновато-желтый, покрытый эмалью. В такой раковине вечно шумит море…

Кровать пустовала – Лиля на процедурах. Боряныч положил раковину на подоконник рупором в палату – и мгновенно исчез.

* * *

– А может быть, дельфины и люди были когда-то братьями и понимали друг друга… Может, у них в море свои города, свои рыбьи государства.

– Я же тебе говорил, что рыба только рыба, а дельфин – млекопитающее животное. Для них рыба, как и для нас, – пища. И не путай рыбу с дельфином.

– А может быть, дельфины были людьми? Только одни на суше, а другие – в море!

– Думал я и об этом. Даже представлял, что после какого-нибудь всеобщего бедствия на части земли не стало пищи. И вот сухопутные предки стали доставать пищу из моря. Тысячи лет они питались морем и постепенно перешли в морских обитателей. А с воздухом все равно не могут расстаться. Дельфину воздух, как и человеку, необходим.

– Вот, надо приучать дельфинов к земле, и тогда через много-много лет они будут разгуливать по суше.

– Нет, это сказка, – Боряныч вздохнул. – А вот научиться бы разговаривать с ними – это да.

– Это да! – подхватила Лиля. – Тогда сказал бы: друг мой, Вава, принеси мне вот такую рыбину. – И руки развела в стороны. – А он бы ответил: сейчас, а ты, Боряныч, сбегай за яблоками для моей дочки.

– Если бы люди любили дельфинов так, как дельфины любят людей. Сколько их перебили – и все из-за какой-то технической смазки. Знаешь, отец рассказывал, что многие промысловики бросали работу, уходили, потому что это убийство…

Чтобы отогнать нежеланную печаль, Лиля неожиданно засмеялась:

– Боряныч, Боряныч, а вот бы здорово: разбежаться и прыгнуть с этого берега в море – и на время превратиться в дельфина! Вот тогда все можно бы узнать! – Но тотчас и сказала с тихой грустью: – Мне так хочется потрогать море…

– Потрогать? В чем же дело – пошли.

– Как? Я ведь не могу…

Боряныч оглянулся по сторонам: никого.

– Хочешь, я донесу тебя? – решительно предложил он…

Один Боряныч ящерицей скользнул бы вниз по обрыву. Одного вел бы инстинкт. Но когда вмешались разум и ответственность, то спуск представился почти невозможным. Каждый много раз испытанный на прочность выступ грозил вырваться из-под ноги.

«Вот здесь не сорваться бы», – только подумал Боряныч, как из-под ног сорвался к морю небольшой камень. Они обмерли – и качнулись. В какой-то момент камешек показался роковым обвалом. Но ничего – тихо. И снова осторожная нога скользнула вниз…

Устроились на отшлифованной морем каменной плите – она полого выходила из воды, и даже незначительная волна, накатываясь, грузно подпирала ребячьи ноги. Оба молчали, не могли отдышаться после спуска. Наконец глянули друг на друга и улыбнулись.

– Во-он моя волна бежит: вот, вот, вот она! – И Лилина волна мягко накатывалась на ноги.

– Не застудись, – предостерег Боряныч. Но Лиля с горькой усмешкой лишь отмахнулась. – Вот тебе и море. Давай выздоравливай – плавать научу. За крабами будем нырять.

– Нет, этого никогда не будет.

– Не будет, не будет! – огрызнулся Боряныч. – Сама же и говорила: если сильно верить и хотеть, то все сбудется.

– Значит, я пока не научилась так сильно верить и любить, – задумчиво ответила Лиля…

Они замолчали. Казалось, что обоих охватило грустное раздумье. Однако грусти не было. В их еще детских и чистых душах творился непонятный им праздник, и этим непонятным они были поражены. На время они даже забыли дельфина Ваву, который помог им узнать друг друга и подружиться. Они даже не понимали, о чем каждый из них думает в своем молчании. А думали они обо всем: и о бескрайнем море, и о бесконечно высоком небе, и о не менее бескрайней предстоящей жизни, и о дружбе людей, и даже о любви… Об одном они не думали: как будут взбираться на крутой берег – какое теперь это имело значение! Ведь друзья рядом и счастливы.

Владимир, 1964 г.

Про мальчика Витю

Из истории

Жил у нас на земле Беспокойный человек. Всю жизнь он искал правду и не находил ее. Все вокруг есть, а правды нет – и затосковал без правды. Но ведь помнил он в душе своей, что когда-то, давно, правда была рядом с ним, и ему было хорошо. Стоило только захотеть, увидеть или услышать, как он уже знал, правда это или ложь… Вспоминала душа, но когда и где это было – понять Беспокойный человек не мог. Поэтому горькой представлялась ему жизнь. И тогда уходил он в лес, чтобы никто его не видел, – и горестно плакал: обнимет дерево и плачет, упадет на землю и плачет, сядет на пень – плачет. Выплачет горестные слезы – легче станет. А когда человеку горько, и зверям в лесу горестно. Сбегутся они к человеку, сядут вокруг – и ну плакать. Успокоится человек – и звери