Кабак - Василий Викторович Казаринов

мимолетного, эпизодического; нет ни одной американской картины, которая обошлась бы без чернокожего; трудно сказать, попадались ли в реальном Берлине образца тридцатых годов негры, но в Берлине, сочиненном американцем, негр быть просто обязан.

- И, между прочим, негр в тексте есть. Ты просто забыла. Помнишь, мы с тобой... - он сделал выразительную паузу. - Я хотел сказать, Брайен и Салли заходят вечером в кабачок выпить то ли чаю, то ли кофе...

- Да, я помню. Я тогда делилась планами на будущее: петь я умею, так что моя задача состоит в том, чтобы сделаться актрисой. Постой, постой... А ведь так! За одним из столиков в той кафешке действительно сидел неф. Он был в шляпе. Компанию ему составляла вульгарная немка с круглым мясистым лицом, наверное, проститутка.

- А кого, согласно нравам Третьего рейха, следовало подвесить на крюке из скотобойни? Негров - вполне можно, расовая теория видела в них не более, чем обезьян. Цыгане - туда же. Туда же - коммунисты. А потом уже все прочие в порядке живой очереди, - они стояли на светофоре неподалеку от большого моста; Панин воспользовался паузой, чтобы выскочить и на скорую руку протереть стекло тряпкой; вернувшись за руль, он добавил: - И конечно же полагалось подвесить на крюк евреев. Такое вот кино.

Они свернули во двор белого, в рыжих ржавых подпалинах, блочного дома. Сверились с запиской из блокнота. Поднялись на второй этаж.

На белой стене рядом с дверью в самом деле черной краской было намалевано - «JUDE».

- Твою мать! - Панин поскреб ногтем черное, лоснящееся «U». - Масляной краской расписались.

- А как ты хотел? Шестьдесят пять лет назад в Берлине вряд ли пользовались пульверизаторами.

Она позвонила. Долго не отпирали.

По истечении трех минут ожидания они обменялись красноречивыми взглядами.

Она звонила и звонила - возможно со стороны в этой настойчивости можно было уловить признаки истерики.

Панин отцепил ее руку от кнопки звонка: оставь, без толку. Уже на площадке между первым и вторым этажом услышали, как щелкнул замок. Она кинулась наверх.

Наталья. И, слава Богу, пока не на живодерном крюке. Растрепанная, лицо помято, глаза в мутноватой поволоке. Простенький халатик, домашние шлепанцы с меховой опушкой. Наверное, она просто спала.

- Ой, это вы... Я, понимаете, прилегла, - испугалась. - Проспала? Уже двенадцать?

- Пора за учебу, самое время, - без лишних церемоний Панин отстранил ее с прохода, шагнул в квартиру.

Наталья попыталась изобразить смешанное чувство недоумения и гнева, сказать по правде, это ей удалось.

- Ой, да ладно тебе, мадам Ландауэр! - он энергично стряхнул с плеча ее руку, кинувшуюся вдогонку, миновал узкую прихожую, пнул ногой дверь в комнату и застыл на пороге. - Мдэ-э-э... Муся, смотри-ка, и герр Фриц Вендель здесь, наш мелкий коммерсант и талантливый жиголо.

Это немыслимо, изумилась она, выходит, у них в самом деле сладилось. И не только в тексте, но и - вне его... И они своим вторжением помешали им предаваться любовным утехам. Воистину, наш городской сюжет таков, что не разберешь; где кино, а где жизнь, настолько все перепуталось.

Панин хлопнул в ладоши, требуя внимания.

- Граждане евреи явные, а так же евреи скрытые! Одевайтесь, пожалуйста. И поскорее. Нам пора отсюда сматываться.

- Я никуда не поеду! - энергично запротестовала Наталья, поправляя прическу; она медленно входила в роль. - У меня сейчас урок английского языка.

- Я тоже! - донесся из комнаты голос химика. - У меня сейчас деловая встреча. И вообще, мне все это не нравится.

Панин тяжело вздохнул и набычился; он медленно и неуклонно накалялся.

Накалился. Осталось его сейчас завить в вольфрамовую кудряшку, вставить в прозрачную лампочную грушу, ввернуть изделие в патрон и щелкнуть выключателем: да будет свет!

- Идиот... - сдавленно прошипел он и, наконец, полыхнул: - А болтаться на живодерном крюке тебе нравится?!

Минут двадцати вполне хватило, чтобы выяснить отношения; Панин с химиком выясняли в спальне, она с Натальей на кухне.

Ее история во многом напоминала артистическую карьеру Паши; трудилась она в аналогичном заведении и в том же качестве - с той лишь разницей, что доставлять «райское наслаждение» зажиточным бабам ей приходилось гораздо реже; бедняга, она тоже притащилась в этот не верящий слезам город попытать счастья на артистическом поприще, естественно, провалилась на экзаменах в училище; несколько дней болталась по улицам, пока, наконец, не наткнулась на объявление о всероссийском конкурсе молодых народных артистов под названием «Мисс «Грудь»; заглянула от нечего делать в клуб, где действовал этот питомник молодых талантов и вовсю шла подготовка к конкурсу; (грудь у Натальи действительно сугубо выставочного качества, отметила она про себя); ну вот, она выступила, после представления к ней подошел обаятельный молодой человек и предложил работу фотомодели: съемки, контракты, путешествия и все такое прочее.

Не она первая, не она последняя.

Ей еще повезло: заведение, в которое она попала, оказалось относительно респектабельным, хотя однажды она все-таки нарвалась на «субботник»; ничего, оклемалась, всего девять человек за этот субботний вечер на ней отдохнуло, можно считать, отделалась легким испугом, не то что одна из коллег, та на совсем крутой «субботник» угодила, и на двадцать четвертом клиенте сломалась, крыша поехала, теперь она в психушке отдыхает. А что касается этой работы... Поначалу предложение поучаствовать в дружеском розыгрыше ей показалось странным, но да чего тут не бывает, у богатых свои причуды.

Она искренне считала, что Панин и его дама богатые люди и вот от нечего делать разыгрывают какие-то сценки... Она тоже совершенно не чувствовала контекст и не видела текст, в котором участвует.

- У тебя есть хоть кто-нибудь? Хоть одна живая душа?

- Поблизости? Да вроде есть. Двоюродная тетка в Боровске.

Боровск... Чудный, тихий, благочестивый городок, перекатывающийся по холмам, точно по плавной волне скользящий, прочные домостроевские заборы, свето-зву- конепроницаемые, за ними сады, по весне запахи ладана и сирени по улочкам текут. Хорошо там. Жить бы да и жить.

- Ты можешь к ней поехать? Пожить тихо некоторое время у своей тетки? Пойми, мы все влипли в отчаянную историю.

- Какую историю?

Прикинула про себя: как бы ей растолковать? Нет, в двух словах не получится. А на большее количество слов просто нет времени.

- Ты в состоянии кому-нибудь поверить? Вот так, просто, на слово?

Она подняла глаза в потолок: нет.

- Придется... Поверь мне. У тебя просто нет другого выхода. Ей Богу, нет.

Наталья