Кабак - Василий Викторович Казаринов

Она свою ела, насколько я помню, в библиотеке, наслаждаясь тропическим соком, который пах пальмовым листом, горячим воздухом, каторжным негритянским потом, пробкой плантаторского шлема, словом, чем-то таким, чего никогда не суждено увидеть, зато можно попробовать на вкус.

И кажется, падал тонкий дождь, такой дождь на грани - еще немного, и он перерастет в снег, и все за окном находилось в промежуточном, пограничном равновесии: объеденные ветром деревья, промокшая детская площадка с качельками, вскрикнул школьный звонок, задвигались во дворе плоские черные спины номенклатурных «Волг», дети разъезжались по домам, на пороге возник преклонного возраста человек в черном квадратном костюме, выбежав из- под козырька, он подставил себя дождю, поднялся на цыпочки и помахал кому-то из отъезжающих; отмахав, он сразу переменился в лице, не то что расслабился, а вот именно моментально - устал, точно из него выпустили воздух. Малыш на площадке вырвался из-под опеки матери, побежал, упал, и тут же пропали с круглого личика глазки, носик, щечки - остался один кричащий рот. Какой-то школьник с меловым испуганным лицом хоронился за углом и прятал в кулаке предательски дымящую сигарету, время от времени он стремительно и нервно затягивался, а дождь был настолько тонок и плотен, что, казалось, вырастал из земли. Она стояла и смотрела. А в прихожей уже все бурлило, вломились гиены пера с журфака, «мидаки» из МГИМО, матеря Евтушенко за его похабный стишок «Дитя-злодей», а с ними пара расхристанных девочек, совсем еще первокурсниц, сильно пьяненьких, пополнение хлынуло в магазин и доставило новую порцию напитков и шишек, в разгар шумного ужина кто-то забросил идею: прикинуть, до какого уровня можно заполнить трапезную комнату выпитым за последние несколько лет? Перемножали ежедневные дозы на недели и месяцы, замеряли площадь комнаты - получался приличный бассейн с портвейном, и ватерлиния была достаточно высока, к середине ночи она ушла в библиотеку, устроила себе лежбище у батареи из матрацев и старых солдатских одеял, уснула, но кто-то забрел сюда, гладил волосы, шептал: «Пойдем со мной, я покажу тебе покрывало мадам Баттерфляй!» (Пароль вошел в моду будто бы после «Конформиста», который мелькнул на одном из Московских кинофестивалей). Засыпая, она видела этот потрясающий своей туманной интонацией кадр: синий сумрак, подворотня, лестница сырая и стремящаяся в никуда, и чей-то вкрадчивый голос: пойдем со мной, я покажу тебе покрывало мадам Баттерфляй!.. И потом были какие-то длинные белые коридоры, и бесконечный путь среди влажных полотнищ и опять: пойдем со мной, я покажу тебе покрывало мадам Баттерфляй! - и так она все шла и шла, чувствуя на лице удары плотного ветра, и как чья-то горячая рука опускается на бедро, расстегивает джинсы и соскальзывает по животу вниз, а потом она равнодушно лежала и мычала, как корова, пока обладатель руки трудился над ней. А наутро в трапезной царил привычный разгром, посуда разметана, поседевший от пепла стол, груды ананасной шелухи, чья-то бесхозная сигарета покатилась в винную лужицу, зашипела, измятые первокурсницы валетом дрыхли на диване, Кукушка сидела на полу и лениво лакала пиво из горлышка, усмехалась: подумаешь, делов-то, трахнули девушку, так ведь, чай, не девственница давно... Кто-то гитару пытал и пел куплет про мадам Анжу, которая была ужасно хороша, но при этом ужасная была ханжа, Кукушка ни с того ни с сего принялась орать: ну, признавайтесь, гады, кто трахнул мою лучшую подругу?! И трапезная понемногу начинала шевелиться, подползать к столу, готовить слив в большом кувшине из чешского стекла, то есть, сливали разноцветные напитки в одну емкость - выпили. Наскребали по сусекам рублей пять мелочью, но это не выход, тогда Кукушка метнула на стол свою «сейку», кто-то забросил туда же «пингвиновский» покет «Tender is the night», потом в кучу паркеровская ручка покатилась, еще масса всякой всячины, падшие ангелы-первокурсницы стащили с себя джинсы (успели попробовать «слив»), взамен им выдали широкие белые рубахи, гонцы обернулись быстро, сменяв всякую всячину на напиток номер «33», и опять мадам Анжа была ужасно хороша, ангелы на столе делали канкан, с кухни в комнату просачивался едкий удушливый чад, там Кукушка жарила ананасные блины с перцем и солью, и опять у нее перед глазами возникал бесконечный белый коридор и кто-то, скрывающийся за полотнищами простыней, все нашептывал: «Пойдем со мной, я покажу тебе покрывало мадам Баттерфляй!»

Тебя, братец, удивляют эти сны? Такое время было, безначальное-бесконечное, все концы в нем перепутаны, так что и не сыщешь, за исключением одного: потом была задержка, потом выкидыш, такое уж время невесомое, что даже плод в чреве не держался, потом еще один выкидыш, а потом врачи сказали, что лучше этой женщине на мыслях о ребенке поставить крест.

9

 - Какой долг? - тормошила она Панина; вдруг вспомнила: возможно, он имеет в виду литр дрянной американской водки, который подарил брат-переводчик. - Так мы сейчас туда, на Парк культуры?

Павлик завернул во двор знакомого дома. Панин закурил. Выбираться из машины, он, кажется, не собирался. С минуту они провели в полном молчании.

- Послушайте, фон Хойне... - тихо спросил он. - Вам в самом деле некуда деться? Вы, кстати, сам откуда, из Саратовской губернии, говорите? Ну и поехали бы на пару недель к себе в глушь, к тетке... У вас есть тетка? Нет? Ах да, я забыл, извините. Но хоть кто-нибудь у тебя есть?

Она насторожилась и не без причины: Панин говорил с этим малым вполне искренне, таким тоном беседуют если не с другом, во всяком случае с человеком, судьба которого тебе небезразлична.

- Чего это ты? - пихнула его в плечо.

Он молча докурил сигарету, утопил ее в пепельнице, перекинул руку через сидение; взгляд у него был явно не весенний.

А то, объяснил он, что на дворе у нас, кажется, тридцать первый год, и Третий рейх не за горами, а тысячелетняя империя - штука тяжелая, и поплавок в виде аристократической приставки к имени вовсе не гарантирует, что ты удержишься на поверхности.

- Ладно, пошли.

Они обогнули машину спереди, направляясь к знакомому подъезду; на полпути Панин остановился, коллега по увеселениям в кабаре опустил стекло.

- Я бы тебе вот что посоветовал, - сказал Панин. - Поезжай прямо сейчас в ближайшее районное отделение НСДАП и запишись в партайгеноссе. И отошли в какую-нибудь хорошую газету, лучше всего в «Фолькишер беобахтер», статейку о том, как ты не любишь коммунистов,