Кабак - Василий Викторович Казаринов

библиотеках. Слева от стола глубокое кожаное кресло: в таком хорошо сидеть под зеленой лампой, укутавшись в плед, и читать какую-нибудь хорошую книгу, например, «Робинзон Крузо». Тесно, тепло, уютно. Круглое окошко оптимально замыкает ассоциацию со скворечником.

Убранство стола ничего не говорило о характере хозяина. Фаянсовая вазочка для карандашей, гранитное пресс- папье, россыпь скрепок на ламповой подставке, пишущая машинка «Unis», пластиковая бутылочка из-под «Штриха» - разве что в подборе предметов читался намек на приверженность его в архаичной канцеляристике; человек современного склада редко прибегает к карандашам, «Штрихам» для замазки текста и ластикам.

Он выдвинул ящик стола. Потом другой. Потом третий.

В первом попались несколько пачек отличной бумаги «Lux Cymcopy» - оставалось искренне позавидовать автору, который может себе позволить марать каракулями этот качественный принтерный материал. Во втором - четыре папки для бумаг с аккуратными тесемочными бантиками. Третий был почти пуст - на дне его лежала какая-то видеокассета в черном, без опознавательных знаков, футляре.

Он сунул кассету за пазуху, потом открыл одну из папок.

Текст. Листов сто - сто двадцать примерно, страницы не пронумерованы.

Муся прошла вдоль стеллажа, ощупывая корешки книг и спазматически зевая.

- Иди ложись... Я скоро.

Она зевнула напоследок, прикрыла веки: в самом деле, пойду лягу.

Скоро не получилось. Пролистав одну папку, он взялся за другую, потом за третью. Рукописи отличались друг от друга не столько качеством текста - он был выполнен примерно на одном уровне - сколько качеством бумаги, чувствовалось, что автор сел к столу не вчера и не год назад: со временем бумага стареет, хотя и не с такой скоростью, как бытовые реалии, - в одном из текстов речь шла о каком-то совете депутатов трудящихся.

Он попытался вспомнить хотя бы приблизительно, что это за организация, но толком ничего не вспомнил.

Он провел под зеленой лампой часа два, не меньше. Закончив беглый просмотр папок, он испытал резкий приступ жажды.

И вовсе не потому, что испытывал потребность в алкоголе, скорее напротив.

Сложив папки на место, он погасил свет и захлопнул дверь.

В спальне наткнулся сослепу на стул, Муся проснулась. Спросила, развязал ли он Пашу. Чиркнула зажигалкой, посмотрела на часы, присвистнула:

- Да он же онемел там в путах! Где ты пропадал?

- Читал. Прикасался к изящной словесности. Собственно, это были сценарии.

- Что с тобой? - тревога в ее голосе. - Я чувствую, ты вроде не в себе.

- Есть немного... - глаза привыкли к темноте - настолько, что различили бутылку с длинной шеей на подоконнике; глотнул, начал раздеваться. Когда он снимал куртку, на пол вывалилась кассета. Муся подобрала ее, повертела, вынула из чехла.

- Душевное, должно быть, кино, - заметила она. - Тут на паспорте название написано.

- И какое?

- «Падаль».

7

 Марка («дойч») в конце месяца шла в гору, и росла так, что состояние их совместного с Паниным бюджета можно было считать вполне сносным.

- Этому придурку в погоне за художественной правдой приходится идти на расходы, - сказал Панин, вытаскивая из кармана заветный конверт. - Пять сотен за перевод «Женщины с хвостом», полтораста за пользование моей задницей, еще полтораста за твои, Муся, прелести... Итого, восемьсот. Такое кино мне нравится.

Несколько необычный способ добывания денег, зато честный, отметила она про себя, когда они проезжали мимо кинотеатра, формой напоминающего гигантскую стеклянно-бетонную волну на взлете.

Монументальный транспарант на фасаде сообщал, что теперь здесь размещается автомобильный салон - что ж, это вполне в духе современных степных вкусов, согласно которым кинотеатры существуют исключительно для того, чтобы давать кров автомобильным и мебельным салонам; куда из города отлетело важнейшее из искусств таким образом остается неясным, наверное, утомляет солнцем и без того пресыщенных американцев, и те, схлопотав солнечный удар, в бессознательном состоянии расплачиваются с ним Оскарами.

- Герр Максимилиан! - хлопнул Панин по колену фон Хойне. - Не сочтите за труд, притормозите у ближайшего обменного пункта.

Остановились у какой-то витрины, в которой старательно горбился, оттопыривая змеиный хвост, зеленый долларовый значок.

Панин был поборником прямой конвертации твердой валюты в еще более устойчивую, то есть в жидкий продукт. Вернулся он с бутылкой «Абсолюта»; из карманов куртки торчали пара банок тоника.

- Разменял сотню, - отчитался он.

- Маловато тебе дали, - оценила она, взвешивая в руке матовый сосуд, заклейменный барельефной медалькой с изображением угрюмого человека, выражение лица которого сообщало: пить вредно! - Что, курс упал? Вот гады- немцы. Верно у нас испокон века считалось: все беды от них.

Рассовывая по карманам сдачу, Панин объяснил покупку необходимостью вернуть долг.

- Какой еще долг?

- Тебя что-то расстроило?

- Да, расстроило. Прелесть летаргической жизни в том и состоит, что мы никому ничего не должны.

Скосилась набок и отлетела за спину Триумфальная арка, и вперевалку протащился слева знакомый легендарный дом, двадцать шестой. Интересно, кто-нибудь из прежних обитателей в нем сохранился?

- А все-таки жаль... - сказала она.

- Чего? - сонно пробубнил Панин.

Жаль, теперь настоящих буйных мало, вот и нету вожаков, способных заглянуть в овощной магазин, торгующий мерзлой картошкой, гнилой морковкой и тридцатисемикопеечным рассольником в стеклянных банках, и недоуменно провозгласить: «А почему, товарищи работники прилавка, у вас нет в ассортименте ананасов?»

Панин дремал, привалившись к дверце.

8

 Ты в самом деле вздремнул, братец? Ну, спи, отдыхай и сохраняйся, я как-то обещала тебе рассказать про одну маленькую бабочку - кто она такая и откуда взялась... Что ж, летим со мной, я покажу тебе покрывало мадам Баттерфляй.

Что же тогда было на дворе - осень, зима? Скорее нечто среднее между ними. Кукушкины родители вечно пропадали вдали от отеческих дымов с какими-то консульскими миссиями, питалось гнездо скверно, макароны варили с аджикой, напоминающей - на цвет и вкус - толченый кирпич, а на кухне высилась гора яичной скорлупы, убирать ее запрещалось, поскольку Кукушка строила пирамиду Хеопса, говорила: «Символ времени, огромный холм из хрупкого ломкого материала!» А жарили черт-те на чем, на воде, масло в те времена то и дело исчезало, иногда рассольник жарили, тридцатисемикопеечную смесь из консервных банок, варить этот суп было бессмысленно, а на жареху он вполне годился... Жарили этот суп как раз, когда Кукушка вломилась: «Е-мое! Ананасы в овощном! Говорят, наш дедулька Леонид Ильич сдуру забрел в магазин и очень удивился, почему нету ананасов...» Потрошили карманы - рубли, трешки, пятерки засаленные -