Последний выключает свет - Сергей Калинин

— Вот, видишь. Все знаешь. Говоришь, что мы тебе скажем, и все хорошо будет, — следователь снова стал мягким.

Руслан посмотрел в потолок, прикидывая, сколько может так продержаться. «Пока не били, наверное, смогу сколько-то. А может, ну его к черту. Соглашусь и пойду в камеру. Один черт сидеть», — но вслух сказал:

— Признаваться не в чем. Придумывать и врать не хочу. — И через секунды добавил, сглотнув и понимая, что в горле пересохло. — Если правда здесь важна в принципе.

— Как хочешь. У тебя был шанс.

Коридоры, руки, стянутые за спиной, лицом к стене — все это уже было, но тогда воспринималось игрой. Сейчас не пятнадцать суток стояли на кону. Тогда он чувствовал за собой правду, он знал, что ни в чем не виноват, и не было никаких сомнений, что и сам он никому не нужен. В этот раз все значительно хуже, и он уже не случайный прохожий, а рецидивист. И за спиной уже, как ни крути, а ходка есть, пусть и короткая, но им не важно. Засветился. Появись это видео год назад, и даже пусть махинации все вскрылись бы — это все не масштаб страны, и, скорее всего, пропустили бы. Пожурили бы в худшем случае, а если бы повезло, так и за героя прокатил бы. Борец, так сказать, за нравственность и справедливость. Но опять тут, как карта ляжет: если наверху считают, что пора валить зарвавшихся коллег помельче — то герой однозначно, если прикрывать решат — то тут враг и баламут мирного общества. Рулетка, где выбор между сроком и местом у корыта, где похлебка пожирнее. Но сейчас… Сейчас все иначе.

Снова камера. Нет ни матраса, ни постельного. Вечный свет, ночные переклички, ни передач, ни писем, ни газет, ни книг — реально больше похоже на пыточную. Собственно передач он не ждал, но коллеги просветили быстро:

— По уголовке сейчас просто в кайф залетать. Там даже телевизор есть и спать весь день можно. На матрасе. Здесь, что не так, в карцер сразу. Прессуют конкретно.

Коллектив подобрался хороший, что даже не удивило: младший научный сотрудник, работник музея, учитель — народ образованный, интеллигентный, скучно не было, но… Дело не скуке. Было что-то хуже. Было ожидание срока.

— Да не важно сколько дадут. Здесь все, кто больше года получат не досидят. Или нас на отмену санкций обменяют, или власть поменяется, — сказал парень, который работал менеджером какой-то фирмы и попал уже в третий раз за белый лист на окне. Он все пытался объяснить, что так учил английский, но даже такая, вполне логичная версия, никого не интересовала.

— Дай-то бог, — Руслан очень хотел в это верить только потому, что понимал — его срок маленьким не будет.

— Здесь нужно понимать — в жизни каждого есть день, когда нужно выбрать, на кого поставить. Или пан, или пропал. — Иван, самый странный человек в камере, и Руслан сразу отметил для себя, что похож на подсадного, взял слово. — Понятно, что сейчас нам трудно. Но потом, когда власть поменяется, а она поменяется, нам зачтется. Есть же льготы афганцам, чернобыльцам, еще разным, в общем, и нам будут. Так что здесь потерпеть, а там я еще свое буду требовать. Я так не оставлю это дело. — Он погрозил кулаком в сторону двери камеры. — Всех засужу, и они на меня будут всю жизнь работать. А я революционер. Я пострадал за народ, и мне на пенсию заслуженную. Или в партию какую. А что? Я человек опытный. Мне или в думу, или в партию какую.

Его монолог остался без ответа. Руслан отметил, что мыслит мужик очень логично, но не факт, что всем обломится. Скорее всего, большинство революционеров так и останутся безвестными, молчаливыми носителями тех тягот, которые легли на их плечи. «Этот свое вырвет по-любому. По горисполкому эти лица помню: жалобы строчат, во все кабинеты стучаться, так достают, что им все сделаешь, только чтобы отвязаться. Или подсадной? Типа провоцирует на разговор. Надо бы держаться от него подальше. Короче, постигаем новую науку новой жизни. Но, черт, в его словах есть смысл. Может, и моя фамилия мелькнет где? Хотя, где она мелькнет? Никто ж не знает, что я инфу слил. Хотя это те, кому надо, не знают. Эти знают и хорошо. Вот он, ужас положения: там, где я мог бы стать героем, меня не знают, а для срока я личность известная. Надежда на правосудие: если тупанут, озвучат, что я был тайный агент и, например, продавал сведения. Кстати, мне ж следак сегодня и предлагал признать, что продавал. Обидно. Если дожмут, придется сказать, что деньги брал, а я их не брал. Но если я личностью известной стану, то и срок вырастет автоматом. Что ж хуже? Все хреново. И безвестным героем быть гадко, и известным борцом опасно. Интересно, а у меня есть выбор, или уже все решили, и теперь вопрос лишь во времени? Да уж. Хуже мне еще не было. Страшно. Кажется, заплачу сейчас. — Руслан ушел в себя и даже прикрыл глаза, словно задремал, но почувствовал, как подкатывает к горлу комок, мысленно представил камеру, заставил себя собраться, и вдруг стало стыдно перед парнями. — Держаться. Сколько можно держаться. А там видно будет». Внезапно резкий окрик заставил вздрогнуть. Начинался шмон камеры. Новый распорядок, к которому нужно привыкнуть и принять.

* * *

В обед Лена позвонила Гурвицу. Рассказала все, что успела узнать, посетовала, что на работе нужно быть непременно, и нет возможности вырваться. Собственно, сейчас и бежать было некуда, и сделать она ничего не могла. И опять все свелось к тому, что она никем Руслану не приходилась, как, собственно, и Михаил Моисеевич. Статус соседа никаких прав не давал. И с работы лишний раз не хочется отпрашиваться, слишком уж она стала важна. Точнее не сама работа, а деньги, пусть и не большие, но они давали ощущение пусть и зыбкой, но все же независимости. Как бы не были велики планы, как бы не раздражала эта почта, и пусть другая у нее мечта и другие амбиции, но здесь и сейчас выбора не оставалось. Особенно сейчас. Лена вдруг поняла, что интуитивно, по-женски, она очень рассчитывала на Руслана. У него снимала свои выпуски, с ним советовалась, с ним было ощущение уверенности и понимание, что здесь есть человек, который с ней и который разделяет убеждения. И втайне,