Тайна поместья Уиверн - Джозеф Шеридан Ле Фаню

Вот так для Генри Фэрфилда прошел последний день света и первый день смерти.

Дальше были пышные и старомодные похороны, на которых присутствовали все знатные семьи графства. Собрались соседи и арендаторы, все магазины в городе закрылись.

Мрачный пир закончился, шум стих, и Гарри вступил во власть с серьезностью, ставшей его новой прерогативой.

Старшина Арчдейл преуспевал — он стал советником при «новом режиме». У него было уютное местечко в Уохемптоне, как Гарри и обещал, и из этой отдаленной миссии его частенько вызывали в Уиверн, чтобы посовещаться с молодым сквайром. Я назвал его старшиной, но он больше им не был. Некоторое время назад он ушел из армии и стал просто мистером Арчдейлом. А молодой сквайр вовсе не был молодым.

Глава LVII

МАРДЖОРИ ТРЕВЕЛЬЯН

Для того чтобы пролить свет на природу некоторых обязанностей мистера Арчдейла, мы должны мысленно перенести читателя на некоторое расстояние.

В уединенной местности, примерно в двадцати милях к югу от Твайфорда, в красивом уголке, образованном лесистой низменностью, у старой проселочной дороги на Уохемптон стоял старый коттедж с чердаком и двумя маленькими оконцами, выглядывающими из-под очень крутой соломенной крыши. Высокие узкие фронтоны пересекали черные дубовые балки; они формировали клетку, в пустотах которой наши предки клали камень и гипс. Покатая крыша нависала над маленьким крыльцом; на крыльце стояла скамейка. Другая каменная скамейка была под окном со свинцовым переплетом. Балки, пересекавшие стены, и даже покосившаяся каминная труба казались усохшими и искривленными временем; оно же изогнуло и избороздило дверь и процарапало каменное сиденье и подоконники. Да что там говорить, дом с его опутанным плющом крыльцом был столь почтенным, что можно было представить, будто в нем Энн Хэтауэй, жена Шекспира, провела свое детство.

Здесь обитала миссис Марджори Тревельян, женщина лет пятидесяти, как по мне, с самым добрым лицом и самым приятным смехом в этой части графства. Несчастливая в браке, она была вполне довольная своим вдовьим статусом. Спокойная, веселая и очень трудолюбивая… У нее была маленькая ферма в три акра и корова. Иногда она пряла, иногда вязала и при любом удобном случае стирала. Во всем она показывала себя исполнительной, веселой и честной.

С ней жил маленький мальчик, сын мистера Генри, — это все, что она знала о его семье. Когда любопытные люди расспрашивали ее, она отвечала, что его отец был купцом, неудачным в делах, что он живет, возможно, в стесненных обстоятельствах или вообще мертв. Наверняка она знала только то, что получает очень скромное пособие на содержание мальчика, которое вовремя выплачивалось вперед на три месяца, и что мальчика зовут Уильям, а его фамилия — Генри, сама она зовет его Эльфом или Принцем, а он зовет ее бабушкой.

Марджори идеализировала славного мальчугана, и он любил ее с нежностью, больше, чем сыновней, щедро даруя ее пожилой женщине.

Мальчик не помнил другого дома, кроме этого, и у него не было другого друга, кроме бабушки. Сейчас ему было немногим больше одиннадцати. Его жизнь была одинокой, но веселой. Разве не было пруда всего в тридцати ярдах от их порога, в котором он отправлял в плавание флотилию кораблей, изготовленных из коры, которую давал ему старый Питер Дердон? Питер был кузеном Марджори Тревельян и жил в деревне в двух милях от них. Он заходил каждое воскресенье и приносил кору в кармане, а также немного свинца, чтобы сделать кили для кораблей. Одевался Питер в синее пальто с раздвоенными фалдами и медными пуговицами; его серые брюки были очень коротки, чулки выцвели до голубого цвета, ботинки — грубые, чиненые-перечиненые, но натертые до блеска. Он носил каштанового цвета парик с длинными и прямыми волосами, его лоб сильно уходил назад, а нос выдавался вперед, и вечная улыбка оттягивала щеки, красные и гладкие, как спелое яблоко. Лицо Питера не было умным — боюсь, даже глупым, — но очень добродушным, и я думаю, что Питер искренне интересовался подобного рода флотом, так как это было сопоставимо с силой его разума. Когда корабли с бумажными парусами скользили по пруду, мальчик наблюдал за ними с серьезной сосредоточенностью, а восторг Питера выражался непрерывными раскатами смеха.

Такими были большие события в одинокой жизни Эльфа.

У них был набор больших самшитовых чушек или кегель, я полагаю, с шарами, потрепанных и выцветших. Не представляю, как эти кегли оказались в коттедже, но выглядели они лет на сто, не меньше. Частые игры с ними на гладком участке по другую сторону пруда радовали старую Марджори и ее любимца.

В уединении жизнь Уильяма была монашеской и не сказать, чтоб свободной. Но в целом мальчик был очень счастлив.

Глядя на честную Марджори, он никогда не догадывался, что в своем питании, в отличие от его, она придерживалась обязательной экономии. Мясо не часто можно было найти в ее меню. Зато она ставила каждый день тарелку жареного мяса перед своим воспитанником и говорила ему, когда он спрашивал, почему она не ест сама, что просто не любит мясо и что ей его нельзя. Мальчик принимал это как несомненную истину, хотя втайне удивлялся и сожалел.

Чаепитие зимними вечерами было очень уютным. Пшеничные лепешки, выпеченные на сковороде, свежее яйцо каждому и чашечка чая из разноцветного фаянсового чайника, черного сбоку от огня. Дверь заперта, окно закрыто, огонь весело пляшет в камине, свеча освещает стол: разве можно быть счастливее? И разве не было «Робинзона Крузо» с почерневшим от времени переплетом, на котором был изображен бородатый герой с суровым лицом, в высокой шапке и платье из козлиной кожи, с мушкетом на одном плече и зонтиком — на другом. О его чудесной жизни рассказывалось причудливым языком времен королевы Анны. И разве не было другого сокровища — фолианта о морских плаваниях вокруг света капитана Кука, коммодора Энсона и других героев. Там были красивые оттиски, показывающие Океанию, вулканы, флотилии каноэ, там были толстогубые злодеи с кольцами в носах и птичьими хвостами, украшающими лбы, а еще священники и чиновники с маленькими белыми носовыми платочками. Само собой, в библиотеке Марджори была Библия и были молитвенники, но гораздо важнее было то, что милая женщина знала неисчерпаемое количество сказок, которые предварялись стихотворением, напоминавшем мне о детской и далеком голосе — увы, мне больше никогда не услышать его.

Однажды в далекой стране

Жил король с королевой,

Но я не