Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

кошмой. Едва мы придержали поводья, как нам навстречу вышла невысокая женщина с приятным лицом. На плечи ее был наброшен просторный чапан из шелкового полотна, а голова обмотана камчатной шалью с кисточками.

— Здорова ли ты, Баршагуль, — приветствовал ее Найзабек и указал на меня, — а вот это и есть твоя сестренка Батес.

Баршагуль придержала стремя, помогая мне слезть с моего скакуна, и поцеловала меня в щеку, как свою родственницу.

— А Еркин приехал? — спросил Найзабек.

— Нет еще.

— Ну, тогда я пойду. Дети, наверное, еще не проснулись. Да и нашей Батес надо выспаться.

В правилах казахских женщин не вступать в долгие разговоры с мужчинами, кроме своего мужа. Придерживаясь обычая, Баршагуль не ответила Найзабеку и обратилась прямо ко мне:

— Идем, милая.

В юрте было сумрачно, свет едва проникал сквозь кошмы и войлок. Но я быстро свыклась с темнотой и разглядела незнакомое жилье. Направо, за приспущенной занавеской, слышалось легкое посапывание — там спали дети. На левой стороне стояла прибранная железная кровать. На низкую деревянную скамью в углу юрты были нагромождены чемоданы, несколько небогатых одеял и подушки. Почетное место — тор — было устлано кошмой, покрытой сверху простеньким ковриком. За белой чиевой перегородкой у входа хранились посуда и пища. На решетках — кереге — висело немного одежды. Очевидно, это было все имущество семьи Еркина.

— Ну, Батесжан, — сказала Баршагуль, — время совсем раннее. Отдохни, пока все не проснутся. Я постелю тебе вот на той свободной кровати и спущу занавес.

Я зашла за полог, разделась, легла, закрыла глаза, напрасно пытаясь погрузиться в сон… Передо мною мелькали обрывочные картины событий последних дней, я испуганно вздрагивала и открывала глаза, всматриваясь в полумрак. Как тихо было в этом «бумажном ауле». Ни лай собак, ни мычанье коров, ни блеянье овец не доносилось до меня. Чутко прислушиваясь к тишине, я различала только легкое детское дыханье. Я полудремала с открытыми глазами и внезапно услышала чьи-то осторожные шаги. В юрту вошел мужчина, и ему навстречу сразу же поднялась дремавшая, как и я, Баршагуль. Они стали негромко переговариваться.

— Значит, Батес приехала?

— Приехала!

— Ну, как она себя чувствует?

— Откуда я знаю как? Правда, вид у нее болезненный, бледный… Или она продрогла ночью, или огорчена…

От шепота родителей проснулись дети, которым, впрочем, было уже пора вставать.

— Аке! Аке! — защебетали они, завидя отца, и тоненькие их голоса, из которых один был, кажется, мальчишеским, сливались в один веселый ручеек. Я слышала, как приласкал своих ребятишек отец. Это был, конечно, он, Еркин. Потом кто-то зашумел за юртой, и я разобрала слова Еркина:

— Долго, однако, вы спали…

— Батес приехала на заре, — объяснила Баршагуль, — я хотела, чтобы она отдохнула и дети выспались… Да и я сегодня проснулась до рассвета…

— Тогда пора одеваться. Готовь завтрак…

Стала и я одеваться, неловко шурша платьем и стесняясь людей, которых знала еще очень мало.

Когда я вышла из-за занавески, Еркина в комнате уже не было. Баршагуль удивилась, что я не хотела подольше отдохнуть. Но еще больше удивились и даже оробели, обнаружив мое присутствие, ребятишки Еркина. Их было двое — девочка лет трех, очень похожая на мать, и четырехлетний толстенький мальчуган, напоминавший Еркина. Малыши спрятали в подоле материнского платья свои головы.

— Я не хотела тебя беспокоить, ты была очень утомлена. Поэтому я и не стала разговаривать с тобой, — начала Баршагуль. — Я ведь знаю, куда ты едешь. Буркут уже покинул наш дом. Бедный юноша с тревогой оглядывался назад. Ты нашла себе достойного джигита, дай бог тебе удачи. Агасы (так уважительно, дядей, назвала своего мужа Баршагулъ) сказал, что отправит тебя вслед за ним. Как мы боялись, что ты вдруг изменишь свое решение, не приедешь. Ты правильно сделала, Батес! Если бы еще в ауле ничего не знали… Но раз пошла худая слава, ждать больше нечего! Надо ехать, не задерживаясь…

Может быть, Еркин был занят или он нарочно задерживался, чтобы оставить нас вдвоем… Но чай был давно готов, и Баршагуль уже приглашала меня отведать угощенья:

— Мы можем и без него начать…

Баршагуль оказалась откровенной душевной женщиной, учтивой и располагающей к себе. Мы разговорились, присев у белой скатерти — дастархан, которой было прикрыто приготовленное кушанье. Баршагуль рассказала о себе. Бедняжка, она была нареченной невестой одного бая. Он хотел взять ее младшей женой — токал и уже уплатил калым. Во время восстания Амангельды бай пошел против народного вождя и погиб от пули. Тогда его младший брат, такой же бай, решил воспользоваться своим правом — калым-то был уплачен! — и запетушился вокруг Баршагуль. Но это был уже счастливый год, год установления Советской власти в Тургае. Баршагуль к тому времени познакомилась с Еркином и бежала с ним. Училась она примерно столько же, сколько я, но повидала куда больше! И она с волнением рассказывала мне, как освобождается казахская женщина.

Еркин вернулся в юрту не один. С ним пришла молодая красивая женщина, отдетая по-городскому. Когда я из вежливости поднялась с места, он по обычаю как старший родственник коснулся губами моего лба. «Меня в этом доме встречают совсем как родную», — с теплой благодарностью подумала я.

— А вот ваша старшая сестра. Зовут ее Асия Бектасова, — знакомил меня Еркин с женщиной, — она и есть хозяйка Красной юрты.

— Здравствуй, сестренка Батес, здравствуй! — Асия протянула мне руку. Мы тебя по твоему заявлению вызвали. Всем нам хочется, чтобы ты пошла по хорошему пути.

Еще один человек зашел к утреннему чаю. Я сразу узнала его, учителя моего детства Балкаша Жидебаева. Он был вместе с молодой женщиной, своей женой. Балкаш любил меня, свою первую ученицу и приветствовал так, как в школьные годы:

— А, Батесжан, здорова ли ты?

И не позволил мне подняться, потому что казахи у дастархана, по его словам, не должны здороваться за руку.

Балкаша усадили на тор — почетное место, а Жаныл, его жена, пристроилась ближе к двери, у нижнего края дастархана. Балкаш, попивая чай неторопливыми глотками, взял со скатерти мягкий баурсак, пожевал его и начал разговор:

— Бывает и так, что под старость иная кляча становится иноходцем. Многие из нас мало учились в молодости. И теперь приходится догонять упущенное. Два года назад я поступил в учительский институт в Ташкенте. Сейчас учусь уже на третьем курсе. За летние каникулы решил заработать, да и принести пользу своим землякам: около месяца здесь обучал неграмотных. Наступает время возвращаться в институт… Но, прослышав о твоем приезде и желании учиться, я нарочно задержался и