Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина

– Ну вот, а в Москве у Гоши мама. Лидия Петровна. Царственно расположилась в его маленькой квартире и регулярно общается по телефону с Лейсаночкой. О том, что Гоша несанкционированно прибыл в Питер, конечно, она ей и сообщила. В Москве же у Лидии Петровны всегда находятся дела. Причем в основном по утрам – так, чтоб Гоша ее отвез (в метро шумно, такси дорого) и не ночевал, не дай бог, у меня. Он ночует у Бори – раз уж, извини меня ради бога, так все удачно сложилось, – и катает маму по тарологам и остеопатам. Вернулся от остеопата – и тут как раз Лейсан звонит… А если я начинаю кротко выражать недовольство, у Гоши сразу такое несчастное лицо становится. Типа «и ты тут еще». Ну вот. Я не хочу быть «еще». И не хочу насильно встраиваться в его жизнь. У меня, между прочим, тоже есть и ребенок, и мама, и бывшие, кстати – некоторые вон на диване храпят – и ничего… Чувства к Гоше тоже есть, к сожалению. А вот у него, по-моему, кроме чувства вины – перед Таней в основном, но и перед Лейсан, и перед маман, – уже и нет больше никаких. Ко мне так точно.

Я хотела возразить, но не успела и не придумала как. Сказала только «ох». Тем более что Антонина посмотрела на меня вдруг виновато. Гошу, что ли, изображала?

– Жозефина Геннадьевна, должна признаться, хоть и стыдно, – сказала она. – Я тебе завидовала. Ну, с Борей. Когда он… был. Уж очень они с Гошей себя по-разному вели. Прямо как назло. Пока Боря делал тебе предложение в Сочи, мы с Гошей ругались в Ялте. Потому что я спросила, будем ли мы, например, жить вместе. Когда-нибудь. Не про свадьбу спросила и не про любовь до гроба, заметь – про «жить-вместе-когда-нибудь». И тогда у него появилось на лице то выражение. А я поняла, что для него я еще одна проблема, а не любимая женщина. Мы поругались, помирились потом, но я об этом много думала. И придумала вот… Ладно. Пойду я, спокойной ночи.

Глаза у нее были не синие и не голубые, а серые. Не жалела, значит, себя, а злилась. Антонина действительно пошла в свою комнату, я попробовала ее остановить, но она покачала головой: не надо. Весело они без меня время провели, угу.

Я сидела ошеломленная, даже руки онемели. «Ты ведь не удивлена», – сказала сестра. А я очень даже была удивлена! Видела, конечно, что Гоша часто уезжает, а Антонине это не нравится, но не думала, что все настолько серьезно. Не замечала, не приглядывалась. Я решала собственные проблемы и забыла главное правило трудных времен: пока ты устраняешь потоп в ванной, на кухне наверняка что-то горит…

Спала я плохо – в отличие от Зайки, который устроился у меня под мышкой и занял полдивана, как полноразмерный и очень горячий человек. Часов до шести я думала об Антонине, Гоше, Марусе, маме, папе, Лене Маленькой – и о Боре, конечно. Потом пару часов смотрела обо всем этом тяжелые сны, а в восемь вышла на кухню, чтобы оказаться там первой и встретить гостей завтраком.

На кухне уже сидела Лена Маленькая, пила кофе из чашки с отбитой ручкой. Где она такую только нашла!

– Доброе утро, – вскочила Лена при виде меня. – Я уже уезжаю.

И бросилась к мойке, выплеснула туда кофе, почти целую чашку.

– Куда ты так спешишь и продукт зачем переводишь, – я нарочно говорила максимально добрым и шутливым тоном, но Лена в ответ пролепетала:

– Прости, я просто обещала… Кофе растворимый нашла, старый, вон там…

И указала на старую хромую тумбочку, которую до нее, кажется, никто никогда не открывал: даже кота вчера там не искали. Красивущая чашка, видимо, тоже оттуда.

Меня внезапно тряхнуло злостью. Древний растворимый кофе она пьет в квартире, где, во-первых, сто кофеварок самых разных модификаций, а во-вторых, ее, Лену, никто никогда не обижал. Сиротка, блин.

– Лен, сядь, пожалуйста, – попросила я. – Какой у тебя любимый цвет? М?

Она опустила глаза. Молчала и не садилась.

– Лена? – повторила я. – Какой у тебя любимый цвет? Зеленый? Красный? Фиолетовый?

Все равно молчала. Ушла, похоже, в астрал – редкий побочный эффект от просроченного кофе. Но я решила добиться своего, не считаясь для разнообразия с ее тонкими чувствами. А вдруг сработает. Я открыла шкаф с кружками и стаканами, порылась там, вытащила три больших чашки. Одну оранжевую с надписью I LOVE TEA, одну синюю с китайскими драконами, одну желтую с коровой.

– Желтый, – тихо сказала Лена моей спине. И села.

– Круто, – ответила я и убрала первые две кружки обратно. – Вот твоя чашка теперь. С коровой, запомнила? Ты как раз Пастухова. Му! Кот, подскажи Лене.

– Мэ, – охотно повторил Зайка, немножко намекая на то, что у котика в мисочке пусто.

Его страдания я оставила на потом. Взяла из длинной коробочки желтую кофейную капсулу, сунула ее в кофеварку, которую подарили тетя Лена с мужем, нажала кнопку, подождала, подставила чашку с коровой, вдохнула глубоко, почуяв запах льющегося кофе, переставила чашку на стол.

– Ты любишь с молоком или без?

– Без, – конечно же, ответила Лена. – Нет, правда. Честное слово. Я и растворимый, в общем…

– Отлично, – перебила я ее. – Я запомню. Желтый цвет, кружка с коровой, кофе без молока. Сахар?

– Спасибо.

– Спасибо да или спасибо нет?

– Ложечку… можно.

Стараясь не ругаться вслух, я поставила на стол сахарницу и положила чайную ложку. Сахарница у Антонины тоже была с коровой – но другой, крылатой. Лена Пастухова завороженно оглядывала свое стадо.

– Кстати, куда ты собралась в восемь утра? – продолжила я не щадить Ленины чувства. – Ты же якобы в Туле у родителей. В девять явишься из Тулы в Балашиху?

Лена долго мешала сахар в кофе, а потом ответила мне уже не испуганным голосом, а спокойным, полным смирения:

– Да, к девяти и обещала. На шестичасовом поезде.

Понятно. Видимо, зря я стараюсь и двигаю гору лбом. Ну, зато у Лены отныне есть тут своя кружка. Надеюсь, кстати, что она больше ничья…

– Теперь я тут живу, – напомнила я Лене, когда провожала ее в прихожей: она выпила весь кофе до дна, от еды убедительно («Клянусь, правда не ем по утрам») отказалась. – Заходи в гости, например, по четвергам. После работы.

Она в ответ улыбнулась неопределенно – то ли придет в ближайший четверг, то ли не придет никогда, – и поехала на свою улицу