Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина

поговорили о проблемах у него на работе, и у меня, и у Антонины. Сошлись на том, что во всех них виноваты вовсе не планеты. Минут через десять я аккуратно подвела Гошу к главной теме дня:

– Скажи мне, Гойко (я назвала его полным именем, как Боря). А ты понимаешь, что у вас с Антониной сейчас все не очень хорошо?

На Гошином лице появилось то самое выражение, которое моя сестра определяла как «и ты тут еще». Он сидел на африканском барабане, сцепив руки, словно Иисус с полотна Крамского «Христос в пустыне». Бен, Пол, теперь Иисус – компания ширилась.

– Вот сейчас у тебя лицо, как у… – начала я, потому что мой оппонент молчал.

– Господи-Иисусе! – взорвался вдруг угадавший Иисуса Гоша. – Да, у меня такое лицо. Всю жизнь выслушиваю: почему ты такой грустный, почему ты вечно недоволен, почему ты не радуешься! Лицо такое. Ну не нравится – не смотрите.

– Нет, я рада, что мы все прояснили, – спокойно ответила я. – Просто такое лицо. А так-то волноваться не о чем.

Гоша посмотрел на меня удивленно – столько эмоций, да еще так быстро сменяющих друг друга, я у него вообще никогда не видела. Да мы и общались-то раньше мало и в основном по делу, и в большой компании.

– Волнуются чаще другие, – произнес он вдруг новым, незнакомым тоном – доверительным, что ли. – И чего-то хотят. А я всем должен и перед всеми виноват.

Он не жаловался, а скорее констатировал факт.

– А ты сам чего хочешь? – спросила я, тоже максимально по-дружески.

– Честно? Бросить все и куда-нибудь уехать, – он поднял на меня глаза. – Сбежать.

– Ну, один уже так и сделал, – тихо заметила я. – И как там его дела?

– Да фигово его дела, – ответил Гоша с досадой, в сторону.

– Жаль, – обрадовалась я.

Гоша встал с барабана, отошел в дальний угол кабинета, вскоре оттуда зашумел чайник, замигала голубая лампочка.

– Что-то здесь уже темно, – сказал Гоша, вернувшись с двумя чашками в руках. – Конфеты?

А сам зажег свет.

– Я вечно стараюсь, чтобы всем было хорошо, – продолжил Гоша разговор. – И вечно решаю все проблемы.

– А ты не рефай, – парировала я и спешно дожевала конфету.

– Угу…

– Нет, правда. По крайней мере, не все проблемы. Начни с какой-нибудь одной, – процитировала я великую и мудрую Лизавету Барбос.

В ответ раздалось еще одно скептическое «угу». Но меня было не остановить.

– Гойко, – позвала я. – Я серьезно. Реши одну проблему. Например, самую легкую. Или самую раздражающую.

– Маму, что ли, выгнать? – мгновенно отреагировал он на фразу «самую раздражающую».

– Например. Засиделась она в Москве. И не имеет права на тебе ездить, ни в переносном смысле, ни в прямом – тем более к тарологу. Да, не смотри на меня так, я много о тебе знаю. Сестры общаются между собой – особенно если кто-то из них решил расстаться с парнем.

– А она, значит, решила расстаться, – повторил Гоша и стал опять Беном Аффлеком.

– В общем, можно маму отправить в Воронеж, – продолжила я. – А можно, скажем, с женой развестись. Знаешь как Антонина обрадуется!

– Да я не женат… – начал он было свою песню.

– Это ты на Антонине не женат, – перебила я. – И она встречается с несвободным мужчиной, который интересы своей жены всегда ставит выше ее, Антонины, интересов. То есть она как бы у тебя на правах любовницы…

– Все вообще не так, – Гоша аж рассмеялся: видимо, мое предположение и правда казалось ему нелепым. – Какой к черту любовницы. Мы с женой расстались сто лет назад, у нас ребенок…

– У Антонины тоже ребенок, напомню. И знаешь, Гойко, вообще-то человек должен отвечать за ребенка, который с ним живет. Если Лейсан не справляется, пусть возвращает Таню в Москву. Но у нее нет шанса не справиться и понять это – потому что пока за нее прекрасно справляешься ты. Перестань бегать в Питер по первому свистку. На свете есть няни и мобильные телефоны. А у тебя – пока еще – есть девушка. Моя сестра.

– И зачем же я ей такой нужен, – проворчал Гоша и сердито развернул конфету. – Женатый и занятой.

– И очень нудный, – закатила я глаза. – Я тебе сейчас объясняю, как все выглядит со стороны. Ну, со стороны Антонины… А мне вот с моей стороны кажется, что вы очень друг другу подходите и очень вместе хороши.

– Да ну? – усмехнулся он, но слушать не перестал.

– Ну да. Вы же на любой вечеринке, в любой компании всегда вдвоем и всегда разговариваете. Отделяетесь от остальных, как будто в невидимую комнату заходите. Вам вместе интересно. Иногда бывает – гости разошлись, а вы все сидите, что-то обсуждаете, на диване или на лестнице этой вашей черной.

– Белой, – поправил он. – Белой лестнице.

– Ну да. И эту самую лестницу ты ей обустроил, потому что знаешь, что ей нужно, что ее обрадует. Понимаешь ее. А она тебя понимает. Вспомни, вот у тебя мустанг сломался посреди дороги, у поселка Веселая Жизнь. И представь, как бы на это отреагировала та же Лейсан. Представил? Вот-вот. Три часа бы слушал истерики. А с Антониной что?

– Да ничего, сидели, общались, ждали Риббентропа, – согласился Гоша, слегка улыбнувшись.

– Вот. И между прочим, с тобой моя сестра становится лучше. И жизнь ее меняется… (Тут я вспомнила утренние слова тети Лены о том, зачем выходить замуж.) Вообще-то Антонина довольно нервная и слегка параноик – а при тебе гораздо спокойнее. В истерику редко впадает, а особенно в мою истерику – что мне, конечно, выгодно, чего греха таить. А еще она гостей не очень любит. Но – абра-кадабра! – в Новый год у нее в доме тусуются твои музыканты и твои папы, и она этому даже рада. Боря мне говорил, что на тебя Антонина тоже хорошо влияет. А еще говорил, что, прости уж, это вообще самые нормальные отношения в твоей жизни. Или он сказал «единственные нормальные»? – я подмигнула Гоше, и он улыбнулся уже шире. Пол Радд вернулся!

– Ладно, – сказал Гоша. – Я тебя понял. И думал, что… Постараюсь, в общем, что-нибудь придумать.

– Вот и молодец. Только думай быстро – а то приедешь, а к Антонине в окно уже каскадер влетел.

– Какой каскадер?

– Вот именно, – я сделала загадочное лицо. – Рекомендую выяснить.

Гоша задумался, но, видимо, не над тем, над чем надо: открыл ящик стола, вытащил оттуда пачку печенья и сказал:

– Вот, кантуччини еще, вспомнил. Угощайся, – и внезапно добавил: – А мне, между прочим, ваши с ней отношения нравятся. Как вы