Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина

Я молча отдала ей свою сигарету и накрыла ее дрожащее тельце половиной своей шубы. Тетя Лена невозмутимо прикурила еще две и поделилась со мной.

– Слушай, – обратилась она ко мне очень похожим на Антонинин голосом, – а вы так и не нашли портрет Марины Игоревны?

– Не-а, – я затянулась. – Думаю, нет никакого портрета.

– Жаль. А она надеется, – покачала головой тетя Лена. – Заходила недавно, спрашивала. Мы с Антониной тогда шкаф нашли. А портрет – нет… Загадочный художник Шишкин, куда же он его задевал!

– Художник Шишкин? – оживилась Маруся, студентка института искусств. – Я его знаю!

– Это другой художник Шишкин, – ответили мы с тетей Леной хором. – Менее древний. Хозяин этой квартиры.

– Да-да, Николай Иванович? – настаивала Маруся, и лицо ее, несмотря на мороз и снег, горело энтузиазмом. – Я, правда, не знала, что он хозяин, но неважно. Точно же, в Басманном районе творил. Городские пейзажи писал и портреты элиты. Но главное – городские пейзажи. Город у него получался как живой, он же великий летописец советской Москвы. Я интересовалась его творчеством, жизнью, существует даже музей в Подмосковье…

– Николай Иванович, да, – удивилась я. – А что за музей?

Маруся нетерпеливо притушила сигарету в маленькой жестяной пепельнице, подышала в ладони и высвободилась из моей шубы. Уверенным и сильным голосом – до сих пор я такого не слышала – она произнесла:

– Музей создан земляком Николая Ивановича в селе Разореново Чеховского района. В следующем году, кстати, у Шишкина юбилей, восемьдесят лет. Возможно, будет выставка по этому поводу, я бы сходила. А что за портрет?

Мы с тетей Леной начали было рассказывать Марусе историю любви художника Шишкина, Марины Игоревны и Нехорошей квартиры, но на балконе появилась Лена Маленькая.

– Извините, – позвала она. – Мы там включили все кофеварки, решили их протестировать, и у нас, к сожалению, получилось… В общем, теперь в гостиной много кофе. Прямо много.

– Так «Наполеон» же есть! – засуетилась тетя Лена. – Сейчас-сейчас. Клубнику только достану и нарежу, правильный «Наполеон» должен быть с клубникой!

Она, сунув сигарету в пепельницу, побежала на кухню, Маруся с сожалением – не договорили же про Шишкина – последовала за ней, а я осталась на балконе, под снегом.

Стояла там, слушала, как шумят мои гости и кофеварки, и впервые за месяц ясно понимала, вот так, большими буквами, громко:

КАК ЖЕ МНЕ НЕ ХВАТАЕТ БОРИ!

Я на этом балконе, а он нет. У меня гости, а его среди них нет. Мне дарят подарки, приносят из прихожей шубы, двигают шкафы – и все это не он, не Боря. Сегодня со мной столько людей, хороших людей, которых я сама (кроме разве что Гавриила и Жеки) выбрала, но все они не могут заменить Борю, потому что заменить его нельзя. Нам без него, в принципе, весело, нам интересно, у нас работает плита, разогрелись круассаны, приготовилась курица и волшебным образом накрылся стол и несколько коробок, изображающих столы. Есть даже «Наполеон», даже почти с клубникой. А Бори нет.

Я месяц не произносила его имя – нарочно, и обрывала себя каждый раз, когда пыталась о нем вспомнить – нарочно, и у меня получалось, черт возьми. И тут вдруг – новоселье, хорошая компания, родители заехали, мама лечо привезла. О чем угодно можно думать, а думаю я о Боре и о том, как бы с ним все было сейчас иначе.

Новая плита бы сразу подключилась, а может, и старая не сломалась, а гостей явилось бы в десять раз больше, и Женя Кольцова пришла бы со всеми пятью детьми (неважно, что их трое), а папа нашел парковку для своего джипа, и они бы с мамой восседали во главе стола или коробки с сапогами. И с Марусей бы вопрос решился, и мы бы уже точно знали, кто кому сестра, и дружили бы, и не волновались. И цвета были бы ярче, а звуки четче, и первый снег бы пошел совсем другой – не редкий и острый, а белый-белый, величавый, хлопьями.

Все при Боре было бы по-другому. Я бы носила его кольцо, которое вместе с изогнутой подвеской на цепочке сейчас спрятано в коробке номер 7 с надписью «Хрупкое». И жила бы не здесь, а у него на Мантулинской вместе с котом, и Гоша (кстати, где он?) заходил бы в гости с Антониной.

Но Боря уехал, а я осталась. На фига, а? Отчего же все такое хрупкое.

Закутавшись в чужую шубу и докуривая чужую сигарету, я повторяла про себя Борино имя – с разными интонациями, разным тоном, пробуя и оценивая каждую букву. Как будто после долгого отсутствия вернулась домой и теперь читала на указателе название родного города и не узнавала его.

Там, под снегом, я впервые разрешила себе по Боре погоревать.

Я надеялась, что он приедет сегодня на мое новоселье. А раньше – что Антонина хотела поговорить со мной о нем, а не об оранжевом шкафе. Что Гоши нет, потому что он везет Борю из аэропорта – сюрпризом. Что в домофон звонит Боря, а не все остальные гости. Что по лестнице с девятого этажа спускается он, а не мама… Я скучаю по нему. Как же я по нему скучаю вот уже тысячу часов этой осени. Может быть, мне нужно просто взять и…

– Сестра Ж., – встревоженно спросила Антонина, сунувшись на балкон. – А где наш кот?

Шуба соскочила с моих плеч и, шурша, сползла на пол.

Следующий час двенадцать человек провели, разыскивая одного кота.

Сначала попытались установить, когда и кто его видел в последний раз. Я помнила только, как мама позвонила в дверь и Зайка бросился из гостиной то ли в нашу комнату с ружьем, то ли на кухню. Лиза Барбос (которая и забила тревогу: они с Антоном и Антониной поспорили, на кого кот больше похож – на Йоду, Уиллема Дэфо или Венсана Касселя, – и обнаружили пропажу)… Так вот, Лиза утверждала, что Зайка драпанул прочь, когда в гостиную влетел попугай Исаич, и случилось это давно, часов в семь, но она не знает, во сколько точно. Антон тоже запомнил попугая, потому что тот появился с криком «Здр-равствуйте, гости дор-рогие, р-расселись!». Сам попугай теперь сидел на голове Жеки и виновато давал показания («Пр-рошу пр-рощения, не р-рассчитал!»). Жека, не обращая внимания на болтливый головной убор, уверенно вещал:

– Кот психанул: новое место, много народу, этот хмырь («Сам дур-рак!» – парировал Исаич)… Скорее