Граница - Виталий Леонидович Волков

поспорили с ним о советской власти и ее отношении к людям. С ним можно было спорить, если не ради слов, а не спеша, по-тихому да по совести. Что уж мы говорили, не помню, только бесспорно одно – по какой-то причине не стал я дальше разыскивать Деда.

* * *

Под утро я почувствовал себя снова здоровым, как может быть здоров человек моих лет – то есть освобожденным от очередной болячки, в данном случае простуды. Я забыл о ней, но ночные воспоминания не оставили меня, мысли продолжали роиться, роиться, они выстраивались своим порядком, клином, в пирамиду, уходящую ввысь. Вдруг мне пришло в голову, что я ничего не понял в человеке, встреченном мной вчера. Плоское лицо, плоская жизнь. Он ведь намекнул мне – плоская жизнь. Жизнь, вышедшая на плато… Ему нужен Дед, и не для спортивных побед. Ему нужен Дед для чиновничьих состязаний, для политики. А что, если Дед умеет и это?

Пчелы понесли меня еще выше – обычно фантазии принято оставлять детям, но мне с ранних лет некогда было мечтать, я был самым занятым человеком в семье, зато теперь под каждым седым волосом, в его полом корне, зернится какая-нибудь фантазия, подозреваю я.

И вот я представил себе, что мой Полусотников уже не начальник управления, не министр, а президент этой огромной страны, с которой одни правители не знали, что сделать, и это бывало плохо, а на смену им приходили другие правители, из тех, которые знают, как надо – и это становилось жутью!

И вот он, такой Полусотников, свой в общем-то для этой страны парень, упрямый, тертый, не жуткий и не с неба упавший (уж мне поверьте, чемпионы советских времен проходили все университеты человеческих отношений и чиновничьи кабинеты, они изучали, что такое система и почем в ней фунт золота), и вот мой Полусотников попадает в команду, как сейчас выражаются люди, а потом выносит его волна в лидеры. Как сейчас выражаются, в национальные. Это ему по зубам. И начинает он учить дураков и прокладывать дороги, вот карабкается вверх, движимый смесью из честолюбия, корысти, страха и добрых намерений – и вдруг вокруг, в его команде, всем открывается то, что он достиг своего плато!

Фантазия… Кому из нынешних лидеров важны добрые намерения и дороги… Но Дед! Я представил себе, как президент Полусотников находит меня на Кадашах, или случайно видит в булочной – президенты чаще Генсеков посещают булочные – видит меня и вспоминает о том предолимпийском плато. И о Деде. И снисходит на него озарение – не призвать ли снова Деда, чтобы спас его, а заодно и Россию? Выведет ее Дед с плато?

Вот мы идем с ним к Спасским воротам, вот он входит в Кремль, а старший из Логутниковых морщит битое лицо в недоверчивой усмешке. По его губам можно прочитать: «Только чтоб никакой там сволочи министерской»… Дед входит в высокую приемную, в черном пудовом плаще, в шляпе, входит он, прямо там стягивает сапоги, манит Полусотникова к себе и настойчиво и ласково:

– Ну, сынок, подойди, покажи, как ты тут правишь, как рулишь… Дураки? Дороги? Да, взятки, милиция, суды. Это понятно, что же тут непонятного? Хамы, говоришь, и рабы? Тогда смотри в оба глаза…

«Вот здесь, где гребешь, надо ее гладить, родимую… Взятки-то и воровство разреши. А судьям дай такие хоромы и жалование такое положи, чтобы незачем им брать. А за оскорбление – расстреливай. Не жалей. Особенно если в погонах. И все в Верховный суд, пусть тебе с самого дальнего беломорья жалоба. Вот тут рвать надо».

Такая у меня греза родилась, и так засела она в моем мозге, как только может засесть гвоздь в твердом. Пожилым свойственно блажить, а по какой причине – на то у меня ответа нет, то может быть объяснено по-разному. И упрямство за жизнь копится, копится, потому что без него из сегодня в завтра самому перевалить невозможно. Жить старому – уже упрямство. Или от растущего одиночества, от незанятости.

Со своей новой блажью я так запросто не расстался. Читаю в газете про милицию… Сейчас в милиции перемены, борются с оборотнями в погонах, дан бой взяточникам с жезлами в руках. Жезл остряки назвали волшебной палочкой… Я-то знаю, чем такие компании заканчиваются – опытных оперов выгонят под метлу, а тараканов окриком не вытравить… Читаю газету и примериваюсь, что посоветовал бы Дед. Слышу по радиоприемнику, как смещают мэра Москвы. Взятки, взятки, президент гневается, требует порядок навести, разворошить московский муравейник, а то спелись тут… Слушаю, а вижу Деда, в сапогах, с портфелем. А что там, в портфеле? Вот он стягивает сапоги, отдает мне и говорит не Полусотникову, а самому гаранту Конституции:

– Ты, сынок, пощупай сначала ладонью, где теплое, где холодное. Теплое – жизнь, ее выбирай. А холодного сторонись в России, пусть она даже правда.

Такое продолжалось со мной не один день, не одну неделю после поправки, и все это время я наблюдал за собой со стороны. Я удивлялся тому, как это моими собственными устами Дед произносит советы, с которыми я не то что готов согласиться… Не только. Я готов поверить в их целительное действие. Но сам про себя я знаю, что не доктор, что не способен выписывать такие рецепты. Мои взгляды на Россию ограничены, я представляю себе, как тут нельзя, но с середины жизни перестал понимать, как нужно. Лучшее, на что способен профессор Мурый – это проверить ее тренировочный план, выяснить про морально-волевые…

Как же так? Как будто во мне очнулся второй человек. Он разбирается в окружающем тоньше меня, но это не я! Я своим главным оружием считал логику, а этот действовал совсем иначе, тем самым опровергая меня самого. Присутствие второго человека стало мне мешать, потому что самое главное качество жизни, к достижению которого я стремился – это единство с самим собой. Ради этого я, бывало, отказывался от должностей, а то и от большего. Вот и остался один…

Да, меня влек к себе, но уже и досаждал Дед. И я решил разыскать его. Если жив, дай бог, этот старик, то пускай заговорит сам, пусть проявит гений, либо откажется, открестится, а я уже не побоюсь показаться в его глазах выжившим из ума, блаженным. Но я не хочу доживать динозавром, существом с двумя мозгами.

Логутникова-старшего уже не было. В середине 90-х его жизнь забрали бандитские войны, которые тогда захлестывали Москву.