Граница - Виталий Леонидович Волков

Так мне рассказали знакомые, а в подробности я вникать не стал. Я знал, что в те годы творила жизнь с борцами и с боксерами, как вырос на них спрос среди бандитских группировок. И цена выросла. Я не спрашивал подробностей про Логутникова-старшего, мне не хотелось их знать. Но найти его младшего брата было делом несложным.

Мы встретились неподалеку от Третьяковской галереи в дорогом итальянском кафе. Я не видел его с поминок старшего. Ни на год, ни на пять, ни на десять лет я не ездил. Считается, что через 40 дней душа уже там, а мы еще тут. Что ж ходить? Я веры в такие трансформации не имею, но тут еще и логика. Когда я уйду, не останется от меня ничего такого, имажинального, а что останется – то я уже сейчас наверное знаю, и обычно потому сплю спокойно. Вот разве что с Дедом вышла бессонница…

Я сразу узнал Логутникова-младшего. В нем сохранилось прежнее, тревожное выражение глаз, и быстрый их перемет, каку воробья – не знаешь, чего ждать. Хотя появилось – или проявилось – другое, упрямое, тяжелое. Такое мне сразу понравилось. Вспомнился старший брат.

Мой бывший коллега, хороший врач профессор Шлехтман (при Союзе он был психологом при борцах, а после развала занялся частной практикой), утверждал, что генная память устроена как магнитофонная пленка. Сначала одна запись, потом следующая, потом еще. Тут отец, там бабка, тут вдруг прадед пошел…

Тяжелое нечасто радует людей, его ценность они понимают, когда сами легки, а вокруг поднимается ураган.

– Рад видеть, – встретил он меня, – я думал, что Вы меня избегаете.

– Да что ты, я вообще от мира ушел, живу себе схимником, – слукавил я, но в том уже не было надобности. Логутников ухмыльнулся и издал звук, напомнивший клекот большой птицы. Я подумал, что у него непорядок с щитовидкой, но не начинать же с этого разговор. Спортсмены всегда мнительны.

– Такие люди, как Вы, Ростислав Сергеевич, не должны уходить от мира. Вы должны работать. Иначе опасно даже, что у таких, как Вы, в уме возбуждается, кроме любви? – очень неясно выразил он некую свою мысль.

– Это ты к чему? – насторожился я. Не в попы ли он подался? И таких я уже повидал воителей в рясах из моих бывших подопечных. Они не лучше и не хуже других попов, но особенная в них страсть к поучениям, неизбывная. Месть тренерам? Как бы Логутникова-младшего не изменили годы, беседовать с ним о любви к людям мне не хотелось. Но и тут он меня успокоил:

– Вы были тренер с подходом. Теперича нет таких. Ваши все на сторону, – он сжал руку в кулак, маленький, серый, как свинцовый, кулак, – а мы работай, а я воспитывай. А я разве вам чета?

Лицо Логутникова приняло обиженное выражение, как будто моя вина в том, что он – они – не в силах кого-то воспитывать, как будто мы их бросили на полпути к чему-то и не научили ходить туда самим. Но я не стал возражать, что это не мы, не я, а они бросили, ринулись вплавь, обезумели, и не справились с морем. Мне подумалось: а вдруг Логутников-младший трудится на моем месте, а не раскатывает, вопреки моему ожиданию, на хищном авто, не заведует «каким-то лесом»…

Он тоже молчал. Кофе в коротенькой чашке стыло перед ним, съежившись вблизи кулака. А ведь по новым правилам российского правописания допустимо употреблять «кофе» в среднем роде. Вспомнив об этом, вдруг я испытал раздражение самого едкого свойства. И тезис Логутникова об опасности отшельничества для таких, как я, стал не понятен даже, а очевиден. Что мне это кофе?

Наконец, он прервал тишину и молчание и спросил, что за дело… Я заговорил о Деде. Он сделал вид, что его мой вопрос оставил равнодушным, но я заметил, как подобрались губы, как побелел червячок шрама на сиреневой переносице.

– Кто это вспомнил о Деде? Зачем Дед?

Я напомнил Логутникову историю знакомства с Дедом, но не стал рассказывать о нынешней встрече с Полусотниковым. Почему – не могу этого обличить в слова, но разве и так не понятно? Для объяснения я выдумал нехитрую историю про то, что на старости лет и от безделья занялся пустым таким вопросом: а как нынешняя власть, как Россия нынешняя, свободная, обходится с чудиками, с шукшинскими мужиками – и от этого отношения, может быть, вся судьба народа, тут живущего, зависима.

Он опять по-старому, воровато, моргнул, убежал глазами в сторону.

– Логики никакой. И что это Вы о России забеспокоились? Поздно беспокоиться. Крюк в печень поймала Россия. А то уже спите да видите, как Дед наших Гарантов консультирует? Поздно. И раньше было поздно. Ни хрена она дедов не берегла, Россия наша.

Надо же, какой проницательный! Это что же жизнь с нашими боксерами творит… Гордиться ею можно.

Я не стал отвечать. Все должно находиться на своих местах. Боксер на ринге, борец на ковре, министр в кресле. Ради чего мне спорить с Логутниковым-младшим о России? Я повторил вопрос о Деде.

Логутников скорбно поджал губы и сообщил: умер Дед. Нет больше Деда.

Сообщил и выпил глотком кофе, как черту подвел.

Спрашивать дальше не было смысла. Что я знал о жизни Деда, чтобы расспрашивать о его смерти?

– Как ты думаешь, Валентин, в России не ввести ли дуэли? И кадетские корпуса, – это я сказал напоследок, чтобы не оставлять пустоты над столом.

Он хмыкнул, мол, дуэли тут хорошо у нас пойдут. Через салфетку. После литра кофе, мало нам оглобель да перьев. «Сказочники», – закончил он. Я был в его глазах не городским сумасшедшим, а побежденным, слабым противником, давно пережившим на ринге свой золотой век.

Мы расстались натянуто. Резиночка, поначалу протянувшаяся от меня к нему, растянулась чрезмерно и лопнула, щелкнув по кончику века.

После этой встречи я не стал продолжать поиски Деда, хотя не совсем поверил Логутникову. Мне показалось, он слукавил. Зачем? Я не знал ответа.

Я не искал Деда, но мысли не оставляли, маяли этот предмет. То, что я выдумал для Логутникова, теперь вернулось ко мне самому вопросом. Вот если все же Логутников не солгал, то выходит, что Советская власть, при всех ее ужасах отношения к человеку, такого персонажа сберегла, как будто в такой сущности имелось у народа, легкого на юшку да на грех, оправдание на все времена… Меня беспокоило не то, что происходит с этой страной, если она остается без последнего Деда. Но