Граница - Виталий Леонидович Волков

Кельн-Москва, 2011

+Ногой – что гласной безударной – стихотворение поэта Владимира Н.

На тот берег…

27 марта прорвалось, наконец, к Москве весеннее рыжее солнце и уже с утра потекли по щербатым улицам первые ручейки.

А, вместе с ними, разбрызгивая ботинками и сапогами черную воду, спешили в центр сосредоточенные люди – кто на службу, кто на митинг.

Настроение у Гали было совсем не весеннее. Долгая зима заканчивалась неприятностями на работе и личными, какими-то глупыми сложностями. Любимый ее вдруг решил, что надо им, наконец, пожениться и уезжать в Америку – нечего здесь больше делать. Против женитьбы Галя не возражала – пора бы уж ей к тридцати получить в паспорте штамп для надежности. Но не ехать же ради этого бог знает куда лишь от того, что чудесный ее, умненький Игорек ленится здесь деньгу зарабатывать. Говорила ей давно мать – не крути роман с евреем: сколько волка не корми, все в лес смотрит… А пока что живут они с «волком» на ее зарплату, за которой ей каждый день надо тащиться на Смоленскую, в банк, вовсе не признающий ее стараний и наказывающий штрафами за каждую оплошность, совершенную от бессонницы. Тоска.

Тут еще отец снова запил. «Два года держался, – надрывалась мать по телефону, – старый козел. Козел, козел…» – всхлипывала она.

– Говорила тебе, уходи от него, пускай один мучается. Дедова квартира пустая стоит.

– Да подохнет он, печень у него, сердце…

– Сердце… – злилась Галя, – у тебя, что ли, сердца нет? Сам помрет и тебя в могилу утащит. Уезжай к деду.

Мать, конечно, осталась, и всю прошлую неделю мучила дочь дневными звонками на работу – видно, когда «тот» утихал.

– Врача ему найди, нарколога. Игоря своего спроси, у них всегда врачи есть.

– Ничего у «них» нет, даже работы. И не пьют «они», – злилась она и накручивала на палец свой длинный непослушный локон, – ни к чему «им» наркологи…

Игорь врача нашел, то ли нарколога, то ли психолога. Но отец уже оклемался и о лечении слышать не хотел. «Клянется, что пить больше не будет», – сообщила довольная мать, а Галя с тоской думала о том, когда снова его припечет и потянет к бутылке. Ноги ее не будет в его доме. Может, и впрямь, лучше в Америку, к «этим».

Тут ко всему еще бешеные – «коммунисты» со своей всероссийской стачкой. И так все заводы стоят, зарплату месяцами не платят, и так народ злой и сухой стал – только спичку поднести. Так эти еще хворост тащат, кретины, бездельники. И папаша ее туда же, проспался – и к своим собутыльникам, в автопарк, к стачке готовиться. А она – сиди в банке, зарабатывай на всю семью, на машину папаше, – без нее, видишь ли, он до дачи не доедет. И домой с работы спеши, тише травы, чтобы тебя никто из отмитинговавших уже, отпущенных до воли бешеных за буржуйку не принял – шубка больно хороша. А то, что из – за этой шубки они с Игорем месяца два голодные сидели – какое им дело? Что в ее старой потертой лисице на службу лучше вообще не ходить: в ней еще пять лет в девочках на побегушках останешься.

Галя усмехнулась и направилась к бесконечному эскалатору старой станции «Смоленская», застегивая на ходу тяжелую шубу. Каждое утро перед работой повторяла она этот внутренний монолог с маленькими дополнениями, и каждый раз улыбалась своему постоянству на этом самом месте. Вот если бы ее Игорек был так же постоянен…

На выходе из метро толпился народ, кто-то кричал дурным голосом, размахивая большим красным флагом, за которым вяло следил глазами сонный и «домашний» милиционер. На улице тоже стояли люди, серые и редкие, как деревенский забор в Нечерноземье, но связанные лентой алого транспаранта.

Галя вспомнила, что «красные» грозились, помимо основной дневной демонстрации у Кремля, утренним побочным митингом у высотки МИДа, стоящей прямо по соседству с голубеньким особняком ее банка. Хорошо еще, что банк открывается раньше, чем у них все начнется, так что весь этот цирк она будет наблюдать из окна секретарской, вместо того, чтобы пробираться туда через сумасшедшую, злобную толпу.

Клиентов было сегодня мало, и девочки, сидя за мониторами, делились последними новостями, личными и общественными. Ирка, самая юная и шустрая, уезжала в июне с очередным хахалем в Испанию, и Галю это вовсе не радовало – так хотелось в начале лета самой сорваться в отпуск… Правда, Ирка уже не раз так собиралась в дорогу, а потом приходила с заплаканными глазами и с желанием ехать в деревню с отцом.

Ксюша накануне была на концерте и взахлеб рассказывала о новом платье Пугачевой, состоящем из миллиона лоскутков, на каждом из которых изображен ее кудрявый супруг. Ксюшка была дура, но всегда выручала Галю, когда той надо было срочно уйти с работы. Жаль, что мужики ее не понимают, все вокруг Ирки крутятся. Им лишь бы носик покороче да ножки подлинней. А с этим банком нормальных людей и не увидишь – вечером уже сил нет от напряжения – не дай бог чужие миллионы не туда отошлешь.

Галя задумалась о том, что если с Игорьком у нее разладится, то и она может в девках остаться с такой работой. Конечно, она красива, и Ирка с ее суетой и кокетливыми глазками сразу в тени исчезнет, стоит лишь ей волосы распустить да очи серые поднять. Но вот возраст-молоденьких все любят. Да и клиенты эти, сказать честно, дерьмо, за копейку удавятся… Она провела ладонью по своим забранным в пучок волосам и укололась о заколку. Отвлекшись, она услышала, что с улицы доносятся крики, и подошла к окну.

Напротив МИДа, затекая в переулок, колыхалась толпа, над которой то тут, то там видны были красно-белые транспаранты. Галя узнала бородатого дядьку с флагом, встреченного в метро. Теперь возле него стоял здоровый парень в армейском пятнистом полушубке и подносил ко рту знаменосца матюгальник.

– А-а, – заорал, выпучив, как рак, глаза, тот, – продают Россию, гады!

И он указал рукой на Галю, отпрянувшую, было, от окна.

– Не зря у министерства банк поставили. «Российский кредит»… Кому это Россия дает кредит, а!? Кому вы даете кредит, когда вы зарплату полгода не видели? Вы жидам кредит даете?

– Нет, – выдыхала в ответ толпа, взвиваясь по-бабьи в плаче.