Граница - Виталий Леонидович Волков

отца. Молоденький омоновец дал ей жетон и сел рядом, положив на колени автомат. Мать трубку не брала, и Галя представляла себе худшее. Вот так, в первый весенний день остаться сиротой. Страшно не было, не было и горько, только очень пусто, как в высохшем глубоком и пахнущем еще тиной колодце. Может, так лучше. К чему такая жизнь? Прямо шла, а теперь все вкось…

– А я теперь что?

– В Америку поедешь, за малиной.

Галя усмехнулась и вспомнила отцову одинокую слезу.

– Нет, не поеду я за малиной.

– Галя, Галочка, как же ты так?

– Да вот так, так вот вышло. Виновата я перед ними, что ли?

– Эй, – звал ее омоновец, – не вас зовут? Там, на входе, парень такой чернявый. Галя подняла ботинки, куртку и пошла к дверям, где стоял удерживаемый охранником Игорек. «Жаль, что не Ефим», – мелькнула странная мысль, и Галя прижалась к его куртке.

– Мать твоя с ума сходит, – кричал он ей в ухо и гладил по голове.

– Езжай к ней, скажи, к утру буду. Езжай, мой родной.

– А ты что? Я не хочу тебя здесь бросать…

– Езжай, повторила она, долгим взглядом проникая в его глаза.

«Ты же у меня такой тонкий, ты же единственный меня понимаешь!» – добавила то ли про себя, то ли вслух. Лицо Игоря на секунду полиняло, губы скривились, как у дитяти перед плачем…

– Ну, ну, – жестко, холодно отстранилась Галя и тут же пожалела об этом. Но он уже взял себя в руки.

– Я вернусь к тебе через час.

– Нет, мой родной, мой любимый. Езжай.

– Хочешь, мы не поедем в Америку!? – Игорь был сер и несчастен.

– Езжай же, – из последних сил шепнула Галя, и из под ее полузакрытых век потекли слезы. – Не звони мне, мой любимый, мой единственный. Никогда не звони мне. Уезжай отсюда. Спаси хоть себя.

Она повернулась, и, положив ботинки у ног замершего охранника, медленно пошла от дверей. «Я буду ждать», – услышала она доносящиеся сквозь хмарь слова. «Я буду тебя помнить, – ответила тихо, удержав желание вернуться обратно, – я буду помнить тебя…»

Кельн-Москва, 1997

Связанные частицы света

Я. Мое «я». Куда мое «я» прячется, когда мое «не я» редактирует чужие тексты? Я сознательно употребляю слово «тексты», поскольку в статьи они превращаются только после соединения чьих-то их «я» с моим «не я». Интересная считается работа. Многие мне завидуют. Есть чему? Вот повод к сомнению. Сегодня утром потерялось мое «я». Мне бы без него дома отсидеться, да разве кто поймет! Придя на службу, на столе обнаруживаю два текста. Оба с пометкой шефа. Нехорошее чувство под ложечкой. Первый – не заметка, не статья. Это целый рассказ. А в моей полосе окошко осталось на три тысячи знаков. Форточка. Второй текст поменьше, но вредный, типично женский. Я к шефу, со слезой в голосе. Пятница все-таки… Он в глаза не смотрит.

– Сократи, – говорит, – и с душой! Нужно обработать, как следует. Места нет? Вырежи другой мусор. Только не говори, что у тебя мусора нет. Не мне тебя учить, как мусор искать. Ты мастер своего дела. Тебе не впервой. Я бы млел от такой работы. Понимаю, пятница, только эти опусы надо впихнуть сегодня. Оба. Тут политика! И причеши политкорректно!

Я не спорю. Знаю я его политику. Перед кем-то покрасоваться собрался на выходных. Что ж, с душой так с душой. Хотя, подлец, конечно. Ведь, гляжу, а рассказик – тоже женский. Берусь за него с рвением хирурга, ан, нет. Как деревяшку скальпелем. И ведь о чем пишет: террористка покупает на рейс билеты и торгуется, куда дешевле, в Ростов или в Сочи, а на самолеты спешат судьбы – кто к смерти, а кто к счастью. Все от перекупщика зависит, от его цены. Зачем смертнице торговаться? Вообще не люблю чеченскую тему, это как скользкая яма, не выберешься, а тут еще чувство горькое, как будто что-то со мной самим случится! Как будто это моя жена собралась в Сочи. Или в Ростов. Что тут еще скажешь: пятница, «я» потерялось, да к тому же автор – женщина. Бросаю, берусь за заметку, но и тут беда. Тоже дамочка непростая, с подвохом. Одна первая фразочка чего стоит: «Жизнь женщины – заведенный кем-то жестоким часовой механизм. Раньше ли, позже ли, на том мужчине или на этом, но взорвешься. Мужчины – это единицы отсчета времени. Только женщине знать не дано, когда щелкнет колесиком ее час».

Это начало. Думаю, ничего себе. И здесь взрывы. У нас газета умеренная, тянется к солидным. От коммунизма, от коричневых запахов, а заодно и от феминизма мы дистанцируемся. Дистанцируемся. Но пометка шефа… Надо будет сказать ему, что к заметкам неплохо прилагать и фотографии «авториц». Для семейного, естественно, альбома.

Смотрю в конец. У меня такой метод. Как человечья жизнь: рабочая ее середина мне о чем скажет? Это, так сказать, патрон. Длинный патрон. Для зенитного пулемета. Детство – порох, старость – пуля.

Читаю финальный абзац. «И героиня фильма, и я, неблагодарная зрительница, возжелали этого счастья. Потому что жизнь женщины – это часовой механизм, а единицы минут – мужчины. И во время взрыва ты летишь в воздух, разъятая на части. Это и есть счастье»!

Хорошо, очень хорошо, только я не редактор женской полосы, и я не виноват, что мой «женский» коллега по пятницам подвержен инфекциям, и слабая полосу уже в четверг. Я нахожу в себе силы сократить в заметке 320 знаков. За эти труды я позволяю себе удовольствие, приписываю к заметке эпиграф, мелким курсивом. Анекдот.

Парашютист-новичок забыл, за какое кольцо тянуть. Летит к земле, вспоминает. Навстречу, от земли к небу, летит другой мужчина.

– Не знаете, уважаемый, за какое кольцо дергать? – кричит парашютист.

– Я сапер. Лучше ни за что не дергай!

Меленько, курсивом. Если уж нет фотографии. Я профессионал. Не люблю слепые полосы.

Настроение выстраивается, хотя отсутствие моего «я» все равно угадывается, как отколовшаяся пломба в зубе. Почему то, чего нет, ощущаешь острее, чем то, что в наличии? Отправляюсь на перекур. Я курю дамские сигареты «Вог», и не стесняюсь их, пускай кое-кто и усмехается в спину. «Вог» тонки, элегантны и дают жить с иллюзией сохранности плевры. Я имею в виду, легких.

Мне хватает одной длинной сигаретки, чтобы принять решение: я не буду редактировать рассказ. Не хочу. Хватит мне и женского счастья. И читать не стану. Помельче шрифт, как в рубрике