Граница - Виталий Леонидович Волков

по методике Юрия Данилова. А поскольку теория естественного отбора на основании столь низкой доверительности отвергнута и восполнена синергетным эффектом, то я заключаю, что и моя связанная частица света не случайна ни коим образом. Больше того, я позволяю себе индукцию. Поскольку начальным событием в тройке стало воспоминание о добром времени детства, то я допускаю, что любое движение неслучайности состоит из предложения, то есть вопроса, из сигнала о неслучайности (в моем случае – прямого указания – фотоны ведь связанные!), и из ответа! Подпись автора. Только надо научиться их различать. Я спешу обсудить мою сокрушительную гипотезу с ним. Может быть, он облечет ее в формулу, и откроет новую научную эру теории всеобщей связи. Я возвещу миру о том, что пришла пора новой, «личной математики». Эра связанных частиц света. Только бы долететь.

+ verknilpfte photonen — связанные фотоны (нем)

Бог

Я Бог. Я придирчив, но плохо слышу. До меня доходят только высшие слова. Физический мир очень сложен, а я столь же прост. Как глухота. Я сердит на женщин. С них я спрашиваю. Они рожают. С мужчин спрос меньший. Женщине я дал познать полноту творения и связи в нем. Ей дал средство противостоять пустоте и скуке. Властью моей над миром тонких материй я поделился с ней. Я поделился с животным главным моим творением – словом, и от женщины ждал бережливости. И любви к моему дару. Слово равно безвременью. Но она позволила разделить слово языками, многократно умножить и преломить зло. Я перестал слышать. Мне нет дела до вашей крови. И до печали тоже дела нет. Мне есть дело только до слова. Вы сами, сами, сами должны вернуть мне мое творение. В радости, тонкости и чистоте. Мое слово – очищенным от метаний лживой любви. От случайности, против зла которой я и веду непримиримую войну. Женщина, победи мужчину. Одолей. Я не дал тебе силы над мужчиной, но я дал тебе власть над ним. Но ты не поняла цели моей широты. Ты не умеешь использовать власть, как власть для цели. Ты познала ложь гордости, ты гордость обратила против любви, и я сердит на тебя. И я вижу, как ты терпишь поражение, и как не вернешь мне слово мое, подарок мой, и не помогу тебе. Только солдатские матери. Они избавлены от гордости, ложной любви и скуки. Они… Потому их больше и больше. Ими я, хоть сержусь на тебя, но все же помогу тебе. Солдатские матери… И еще те, которые тоже знают о связанности частичек света любовью. Это мои пророки. Мои пророки любви. Я помогу им быть услышанными. Увы, вы, люди, умеете слышать только после смерти.

Солдатская мать

Я солдатская мать. Лечу в Ростов. Счастье. Счастье не белое. Не розовое. Счастье черное. Сын ранен. Средней тяжести. Двух пальцев теперь нет. Левая рука. Левая. А он обычный. Правша. Это счастье. Слова счастья – сын жив. Слово. Мне не нужен их Терек. Мне не нужна их черная нефть. Пусть уходят. Мне нужно, что сын…

Много войн. На роду черно от счастья. Счастья больше, чем хлеба. Сестра права. Наш прадед на японской потерял руку. Левую. Его сына потравили немцы. Мой отец отморозил ногу на финской. Ее – обгорел на Курской. И все дотянули до старости, ничего. Сестра говорит, и мой проживет. Но что же под ложечкой так сосет? Что же? Что там? Что он там наделал в этой Чечне? Мне, солдатской матери, это должно быть важно? У кого спросить? У батюшки? Спрашивала. Черное счастье. Потряс бороденкой, и наставил мать. «Грех сомнением искушать веру в правду! На нехристей сын пошел, на нехристей. Женщин наших порочат, стариков наших с базаров гонят, юнцам в губы белую смерть вдувают!» Усовестил меня. А я разве о том спросила? Я что, на рынки не хожу? Сын у меня милиционер, мне ли не знать, как там… Только можно ведь и иначе посмотреть: за грехи наши чеченец нам послан, за слабости наши теснит. Только я и не о том спросила. Не о том. Я, солдатская мать, могу ли делить сердце между сыном и его обиженными? Им обиженными? Между ним, родненьким, и его грехами? Знаю сердцем, нагрешил он на той земле, мог он нагрешить. Но в сердце не должна ли я только лучшего его пестовать, такого, каким только я его и знаю? Кто мне ответит? Вот от того тянет, тянет под ложечкой! Скорее бы лететь. Ближе к богу. Ближе к сыну. Прости его за грехи наши!

А сестра сказала, не трави себя. Сказала, думаешь, отцы наши в германских селах не грешили? Большая правда многие грехи спишет. Есть, сказала, малая правда, есть большая. Большая малой сильней. Большая победа была, и здесь будет.

А я не понимаю пока. Победа – это когда счастье не черное. И ответа мне нет. Бога спрашиваю, а не отвечает. Притаился. Наверное, знает, но не слышит меня. Ладно, таись. Только дай долететь, добраться до госпиталя!

Верящая в высший смысл любви

Я писательница. Мое занятие – любовь. Война, смерть – это не мое, мне не близкое. Любовь как способ упорядочения случайного. Мой символ любви, мой инструмент – слово. Перейди, перейди речку молчания – там тебя жду я. Долина слов. Я в ней, я собираю травы. В сумерках, к ночи, я слагаю их в вязанки и сжигаю. Горят костры слов. Их, много-много костров, не одни мои, видят из космоса. Кто? Я не верю в Бога. В видящего Бога не верю. Слишком обща гуманность, и воля случая чрез чур велика. Но не хочу допустить, что позывы чувств, бумажные птицы мыслей, что все то, что мы сами в себе принимаем совсем всерьез, сгорает просто так. Что рак похоти пожрет тело, которое могло бы расти здоровым. Потому полагаю волей своей и своей любовью, что если есть я, чтобы видеть светлячков в ночи, то есть Они, которые обращают внимание на наши, мои костры. Кажется только, что случайное уменьшает мысль, которая есть увиденная связь. Нет. Иначе… Иначе через все темноты мужчины навели бы мосты! Но я открыла закон, который важнее закона Ньютона. Мысль рожденная надвое делит существующее случайное, но сама же, своим рождением, рождает новое случайное, возводит его в квадрат. Открытие Ньютона порождает вселенную вне закона Ньютона. Поэтому борьба мужчин со случайным обречена. Они борются со злом. Все. Все! Догадка о существовании зла – это отрава, яд. Страх