Граница - Виталий Леонидович Волков

Он протянул театралу руку и тот осторожно пожал ее осторожно, словно боялся обжечься.

– А билеты как? Где заберете?

– Да у входа. Где театр-то этот, как его? Без вешалки? – Бугрову показалось странным, что хороший театр – и без вешалки. Он хотел узнать, сидят ли там прямо в пальто или вешают куртки на кресла, но постеснялся. Человечек, кажется, угадал его мысли.

– Театр классный. А что в доме на слом ютится – так это сейчас самый цимес.

Прощаясь, Бугров обождал, пока Витек усядется в машину и спросил у театрала негромко:

– Ты, только, батя, не обижайся. Скажи, ты не еврей?

– Нет, клянусь Богом, – вновь испугался тот, – я вам контрамарку в «Закрытый русский театр» могу. Хотите?

– Не, не хочу. – Бугров оставался в задумчивости. – А я думал, ты еврей.

Человечка осенила внезапная догадка. Он подошел вплотную к Бугрову и очень тихо сказал:

– Может быть, вам в «Еврейский театр»?

– А там «Исход из Египта» идет?

– Нет. А это чей «Исход из Египта»? Это кто-то из приезжих? Евдокимова? Гринштейна?

Бугров не ответил и сел в машину, оставив растерянного театрала наедине с загадкой, что ж это за постановка такая – Исход.

Ровно в семь Бугров прибыл в Последний переулок, где получил из рук театрала билет на «Вишневый сад» и четыре «Кота в сапогах».

– Вы оделись тепло? – заботливо спросил человечек, подозрительно посмотрев на легкие летние лешины туфли.

– А что, там не топят? – поинтересовался Бугров, сам начавший сомневаться и в своей обуви, и в своем желании идти в театр. Театрал не ответил, лишь посмотрел на часы.

– Ну, пора.

У Леши в большом его организме что-то екнуло, дрогнуло, какая-то маленькая, всеми забытая пружинка вдруг ожила и начала колебаться быстро-быстро, как будто он не в театр шел, а на защиту диплома лет так пятнадцать тому назад.

– А куда идти-то? Стройка какая-то, забор. Проводи, а то заблужусь здесь, в вашем «Вишневом саду».

– Не заблудитесь. Театр – за забором. Вон вход, за калиткой, куда дама в шубе заходит.

– А буфет там есть? – словно утопающий за соломинку, Бугров схватился за воспоминание о театральном буфете.

– Буфет? А я не знаю, какой сегодня состав играет. Если первый, то поесть дадут. А если второй, то они сами все съедают…

Бугров отворил тихо скрипнувшую деревянную калитку. С одной стороны, он догадывался, что скоро ощутит зверский голод, с другой – с другой, странное дело, ему любопытно было посмотреть на тот чудной оголодавший второй состав, который съедает все сам.

– Интересно, а реквизит они тоже едят? – пробурчал он, усмехнулся забавному слову «реквизит». – Транзит, паразит, миозит. Шейный. – Он толкнул, было, низкую, обшитую листом металла подвальную дверь, но задержался, увидев деревянную доску, висящую над входом. «Новые русские, отрубите трубы. Лопахин», – была выжжена на доске странная надпись, задевшая Лешу циничной настойчивостью и огульностью. Если бы под ней стояла другая подпись, например, «инженер сцены Лопахин», или «начальник охраны Лопахин», или, на худой конец, «директор театра Лопахин», с этим было бы куда легче смириться, чем с таким вот «просто Лопахиным», которому хотелось не то что «отрубить трубу», но просто оторвать голову, причем еще до спектакля, немедленно.

– Слушай, братень, а кто у вас тут Лопахин? – спросил Бугров у билетера, больше похожего на биндюжника, чем на работника театра.

– Прикинь, братэлло, – в тон ему отозвался биндюжник, – до сих пор не знаем, каким составом играем. Но если первым, то ты с ним не разминешься. Сто пудов!

– У вас что тут, дворец спорта? Типа подвального мини-футбола?

– Да, типа того. А Лопахин – играющий тренер.

После общения с билетером Бугров прошел по коридору и оказался в гардеробе, а, точнее, в вытянутой темной кишке, по всей длине которой тянулась доска с прибитыми к ней крючками. Пальто и шубы свисали с нее в таком количестве, что казалось, будто это оптовый склад соболиных и прочих шкур. «Сопрет! – громко сказал Леша, имея в виду Лопахина, ставшего ему неприятным лично и вполне конкретно – Сопрет, наглая морда». Желая насолить этому Лопахину, он не стал снимать куртку и двинулся дальше, что, впрочем, не встретило никаких возражений у дремавшего на стуле паренька, видно, призванного следить за соболями. Леша волновался. Ему не терпелось посмотреть на буфет, чтобы понять, наконец, какой состав сейчас выйдет на сцену. Но вместо буфета прямо из кишки он оказался в совсем темном зале, где едва-едва, ощупью, натыкаясь на сидящих театралов, он набрел на свободный стул, а, точнее, на табуретку. «Ну вот, попал в непонятное», – Бугров во мраке затосковал. На хрена Лене сдался этот театр!? Ей богу, лучше б его авто стукнул директор цирка!

Зажегся слабый синий фонарь, осветивший маленькую дощатую сцену, над которой была протянута тонкая, поблескивающая серебром проволока. На проволоке балансировал мужчина. Он был грузен и неуклюж, так что в синем свете чем-то напоминал слона из мультфильма. Дрессированного слона-эквилибриста. Одет эквилибрист был в белую маечку на лямочках и темные тренировочные штаны. За спиной у него, как школьный ранец, висела массивная табличка с надписью «Лопахин». Бугрову ступни словно обрезало бритвой – этот большой, подростковый, школьный Лопахин стоял на проволоке босиком.

– Пришел поезд, слава Богу. Который час? – подал голос Лопахин, и медленно заскользил вперед по леске.

Бугрову вдруг стало остро жаль Лопахина, как бывает жаль близкого родственника, у которого обнаружилась тяжкая болезнь.

– Девять вечера, – громко ответил Бугров, но осекся – на сцене, прямо под Лопахиным, возникла девушка и, словно желая заглушить его голос, закричала: «Скоро два».

Леша испугался, что этот крик спугнет Лопахина и тот упадет с высоты. Он опустил голову, долго не поднимал глаз и старался не слушать, что говорит глупая девица и прочие суетливые люди внизу. Пахло вишней и табаком, резь в ступнях не проходила и от этой боли особенно хотелось, чтобы скорее все кончилось, чтобы ушла, исчезла, отправилась в Париж рыхлая женщина, похожая на его бывшую тещу, чтобы продала, наконец, свой злосчастный вишневый сад.

Когда в зале свет погас совсем, а через полминуты зажегся ярко, Бугров понял, что это антракт. Сцена была пуста, а у ее кромки стоял огромный эмалированный таз с вишней. Зрители подходили и набирали горстями бурые ягоды. «Мороженая», – быстро определил Леша и направился в открытую боковую дверь. Долгожданный буфет показался ему куда больше зала. Он подошел к высокой барной стойке, такой высокой, что из-за нее, как из-за стены крепости, видна была лишь голова девчонки-буфетчицы, и спросил пол-литра