Граница - Виталий Леонидович Волков

– Заедать будете? – Равнодушно бросила она.

– А у вас что сегодня, первый состав?

– У нас как обычно. Бутерброды и суп дня. Или вы о пиве?

– Давайте суп дня. Хотя какой сейчас день! Ночь уже. Зима, а вы «Вишневый сад» играете. Вишня-то мороженая!

– Ну, на вас не угодить, – обиделась буфетчица и встряхнула нетерпеливо маленькой стриженой головой, посаженной на длинную тонкую шею, как вишня на черенок, – суп будете или нет? Вон, люди уже идут, думайте живее! Весь перерыв – пять минут.

Бугров уселся на деревянную скамью, спиной к шумящим у стойки зрителям. Он глотнул водки, вытянул ноги и стянул ботинки. Боль в ступнях стала глуше, но совсем уходить, кажется, не собиралась. «С Ленкой вчера переходил», – подумал Бугров и покачал головой – прогулка с Ленкой была уж совсем не при чем. То есть, может быть, вообще не надо было ходить с Ленкой в этот пустой парк. Вишневый сад, хм! Что они все от него хотят!

Бугров помнил, что проходил в школе Чехова. Он помнил Волгу, которая впадает в Каспийское море, хорошо помнил Ионыча – их училка не раз поднимала Леху на смех после того, как он однажды несчастливо назвал того Иванычем. А что с того – хоть Ионыч, хоть Иваныч, разве от этого суть меняется? И еще он помнил, что доктор Чехов – это должно быть смешно и немного грустно. И это всегда удивляло – ему не было смешно, а было скучно и тоскливо. Так тоскливо, что лучше уж было сходить на сдвоенную физику, чем на такую литературу.

Так по-ноябрьски тоскливо, как тоскливо от мысли, что Ленка и впрямь уедет с евреем в ее Вишневый сад, от него, и он останется тут совсем один.

Бугров добавил водки и не стал обращать внимания на звонок будильника, призванный приглашать зрителей к действию. Собственно, в спектакле ему было почти все ясно – они так и будут мучить Лопатина насмешками, пустыми словами и планами, мерзлым садом, наследят, надышат, а потом уедут и оставят его одного. И все это будет куда скучнее и тоскливей, чем школьный Ионыч. И можно было бы допить водку и уйти, если бы не ущербный этот, босой Лопатин в лямочках, которого не хотелось так вот бросать одного, не зная, чем закончится его сегодняшняя скверная ночь.

– Вы что, сюда водку пить пришли? – услышал он голос буфетчицы.

– А хоть бы и водку. Тебе-то что за дело? – Бугров хотел догрузить фразу еще чем-то весомым, обидным, но осекся и уставился на свои большие ладони, поразившие его сходством с Лопахиным.

– Что это вы грубите? – вспыхнула буфетчица, – я таких как вы, через день вижу. Как «Вишневый сад», так обязательно кто-то вот так в буфете отсиживается. Хорошо еще, если тихо, без буйства.

– Я тихо, – неожиданно мягко отозвался Леша. Он продолжал разглядывать своих уменьшенных Лопахиных и удивлялся странному желанию, разливающемуся от живота к рукам и ногам: очень хотелось сделать что-нибудь хорошее и посадить это хорошее, как котенка, в лукошко ладоней.

– Суп-то, небось, остыл. Подогреть?

– Не. Не надо греть. Лучше посиди рядом, выпей со мной водки.

– Что вы, мне нельзя, мне еще во втором перерыве работать. Давайте, я лучше вам пирожок с грибами принесу. У нас повар хороший.

Бугров оторвал взгляд от своих рук и посмотрел на девушку. Ему хотелось смотреть как можно ласковей, но он чувствовал, что взгляд выходит столь же грузным, как и он сам. «По образу и подобию», – почему-то вспомнилось ему.

– Не надо пирожков. Выпей лучше со мной – ну, хоть не водки, так коньяку. Ну что ты сразу убегаешь? Не съем я тебя. Хочешь, домой отвезу после всего этого? Так просто. Ты где живешь?

– А я не одна езжу. Я не какая-нибудь одинокая.

«Вишенка», с каждым словом Бугрова отступавшая на шаг, тут остановилась, уперлась каблучком в дощатый пол.

– Так. С кузнецом, значит?

– Почему с кузнецом? С администратором. А вам что за дело? Я вот с ним скоро в Америку уеду. – Она, похоже, настроена была и дальше спорить с Бугровым, но он замолчал и спрятал взгляд в ладони. «Вот, обиделась. Ну, что же это такое? Как ни повернись, кого-нибудь заденешь. Как медведь. Чего только в театр приперся…»

– Ладно, не дуйся, давай пирог. Я ж ничего такого… Ты еще водки неси. Выпью за здоровье Леши Бугрова.

– А Леша Бугров – это вы? – Буфетчица опять подошла поближе.

– Я.

– Похож.

– Эх, – только и вырвалось у Бугрова. – А в Штаты с какой радости? Посмотреть или насовсем?

– Что я, дура, насовсем? Нет, поработаем год, и в Париж. Я в Париже жить хочу.

– А что так?

– Там тепло и весело! Там жизнь. И у Славки там дядя.

– А Славка – администратор?

– Не, Славка – жених.

– Что ж он, жених твой, год тебя ждать будет?

– А чего ему не подождать? Куда денется! Я ж красивая, – буфетчица громко рассмеялась. Бугрову стало как-то неловко, жалко этого глупого Славку с дядей в Париже, жаль и дуру-девку, которую, сто пудов, обманет ушлый администратор – ему Леша почему-то присвоил очки с маленькими круглыми стеклами, трехдневную классическую небритость и фамилию Полтарович.

– Осень, зима, птицы летят на юг, – пробормотал он странную фразу, которую буфетчица вряд ли и расслышала, но покачала головой и пошла за водкой.

– Вы, Бугров, пирогом заешьте, и домой идите. А то у вас в душе какие-то сумерки начинаются.

– Если птицы на юг улетают, значит это кому-нибудь нужно, – ответил Леша, сам не понимавший, что с ним творится. Он выпил водки и склонил голову. Девушка встряхнула своей «вишенкой», махнула рукой и вернулась за стойку. «Во народ у нас, мать вашу», – подумала она, хотела даже распутать эту мыслишку, растянуть ее в продолжение фразы, но споткнулась и лишь фыркнула громко – «Театралы!»

Бугров хотел последовать полученному дельному совету и отправиться из театра хоть домой, хоть к Ленке, хоть куда глаза глядят. Но когда во втором антракте в буфет набежали люди и, набирая коньяк и бутерброды, все галдели о том, что Лопахин чуть было не звезданулся на сцену и что поговаривают, будто от него ушла актриса Купелина и он сегодня как-то особенно пьян, и что Войцеховская, она же Раневская, действительно только вернулась из Парижа и собирается обратно, насовсем, так что играет, в общем-то, себя, и играет здорово, и что сам Захар Самаров пришел на спектакль, так что если Лопахин не оступится, то театру