Граница - Виталий Леонидович Волков

могут дать ход, или, по крайней мере, помещение, – слыша все это, Бугров пришел в волнение. Оставить «им» Лопахина одного, бросить его он не мог. Он зашел в зал, где уже больше пахло пряными духами, чем вишней и табаком, нашел свой табурет, смирно сложил ладони на теплых коленях и затаился. Бугров знал, что сад пойдет под топор, что Раневская отправится в Париж со свои гербарием пустоцветов. Все это стало ему неинтересно и блекло. Важно было досидеть до конца и узнать, что большой человек, раскачивающийся на проволоке, не упадет с высоты, не распластается плоским ребристым скелетом на затоптанных желтых досках, как раздавленный им вчера кленовый лист. Леше хотелось снять Лопахина с проволоки или хотя бы дать ему домашние тапочки, чтобы не резал ноги. И еще ему почему-то захотелось стать вороном, каркнуть, хлопнуть крыльями, сорваться с линии высоковольтки и улететь в рыхлый сизый лес.

Спектакль закончился неожиданно. Сперва по сцене бродило много людей, потом остался один. Он походил-походил и устало лег на сцену прямо под Лопахиным, испуганно посмотревшим вниз. И вдруг свет погас совсем и послышался отдаленный звук, словно где-то за сценой лопнула струна. А затем этот звук повторился близко и резко – лопнула проволока под Лопахиным. Бугров вздрогнул и закрыл ладонями глаза, услышав шлепок тела и тихий, но протяжный вздох.

Когда зажегся свет, Леша еще долго не открывал глаза. Лишь когда вокруг стали громко хлопать, и кто-то хрипло кричал «браво», он рискнул посмотреть на сцену. Там, в самой середине, кивала головой женщина, только что уехавшая в Париж, ее держал под руку старик, только что лежавший под Лопахиным. Он тоже кивал головой, как игрушечный детский петушок. Держась за руки, их окружали другие, смотрели в зал слепыми счастливыми глазами. Лопахин стоял крайним, смешно и жалко поджимая одну, будто подшибленную, ногу. Он никого не держал за руки, а брал из одной ладони, из пригоршни, вишни, а в другую сплевывал косточки. Что еще запомнил Бугров – это крупные, как горошины, собравшиеся у лямочек капли пота на его плечах. Леша встал и вышел из зала.

На улице было холодно. Казалось, что лужи вот-вот и подернутся блестящей корочкой. Бугрову очень хотелось трех вещей: курить, сделать что-нибудь хорошее и дать некоему негодяю в морду. Но кто конкретно этот негодяй, Леша не знал. Он подошел к машине, провел рукой по вмятине на бампере. «Господи, вот так оступишься раз – и крышка. Зачем? Зачем я живу? Почему я здесь?» Но ему никто не ответил. «Так, понятно, это все от женщин. Довели до тоски животной», – усмехнулся Бугров, сам толком не понимая, говорит ли он о себе, о Лопахине или вообще об устройстве жизни. «Господи, дай сделать хорошее, а то хоть в петлю лезть».

Проезжая мимо церкви «Троицы в Листах», он увидел нищего. Тот сидел, прислонившись к белой каменной ограде и дремал, завернув лицо в длинный шарф до глаз. Бугров остановил машину, перешел Сретенку, легонько толкнул бомжа кулаком в плечо и дал тому 10 долларов. Нищий проводил Бугрова долгим недобрым взглядом и, когда Леша вернулся в машину, принялся звонить по мобильному телефону.

«Ехал бы ты спать поскорее, – советовал Леше внутренний голос, – Москва большая, на всех долларей не хватит».

Леша не торопясь катил по Садовому. Авторадио «Семь», что на семи холмах, сообщало о пробке в районе Таганки, и Бугров с удивлением думал о том, сколько же народу едет в ночи из конца в конец этого бугристого города. И все они, мужики, стремятся к кому-то из своих квартир и сердец. А, значит, по закону сохранения массы и чувства, где-то их будет недоставать, где-то будут пустовать квартиры, театры, затухать в одиночестве жены, стареть – любовницы… И так вот каждый день вся эта мужская масса крутится, крутится по Садовому кольцу и торчит в пробке где-нибудь на Таганке, стекаясь в эту Таганку, как грязная вода в сливное отверстие старой, ржавой металлической раковины.

Грустно от этих мыслей не было, но было очень пусто. И от пустоты, как от ресницы в глазу, хотелось избавиться. Хотелось дать в морду театралу, доставшему билет. «Вот заразы. Интеллигенция. Всю душу вынул». Леша подумал, что прав был Витек, и что надо было брать с театрала деньги, а билетами своими пускай подавится, гад.

Бугрова сбил с мыслей резкий сигнал – серый спортивный «Мерс» настойчиво требовал уйти вправо и освободить полосу. «Что ему, слева места мало?» – буркнул Леша, но ушел в правый ряд. «Мерс» гордо проплыл мимо, бычья рожа на правом сиденье зло посмотрела на него. Бугров остановил машину, достал мобильник и позвонил Лене. Сперва сработал определитель номера, потом долго звучали длинные гудки. «Ну, я же знаю, что не спишь еще. Подойди, я тебя заберу от мамы». Но Лена не подходила. «Не могу один домой. Подойди! Или махну в «Метлу»! – пригрозил он, но и это не помогло. «Никому я не нужен. Кроме проституток, прости Господи». Бугров вновь завел машину, но перед тем как отправиться, набрал номер театрала.

– Алле, – услышал он сонный, угасший женский голос. Злость у Бугрова исчерпалась. Ему представилась на том конце провода Раневская-Войцеховская, больная жабой или какой-нибудь инфлюэнцей. И эту несчастную бесплодную женщину пытается прокормить билетами такой же бесполезный театрал. Как его? Гаев. Со всей аккуратностью, на которую он был способен, Леша сказал:

– Это Бугров. Мне бы мужа вашего. По делу.

– Его нет, – таким же мертвым голосом отозвалась она, – еще в театре, наверное. Передать что?

– Мне билеты нужны на «Вишневый сад». Два, на завтра. Леше Бугрову, из «Ауди».

– Из ауди? – не поняла она.

– Да, он вспомнит.

– A-а. Ладно. На «Вишневый». Два. Передам. – Она, видно, уже собралась положить трубку, но после паузы еще переспросила: – К Полтаровичу?

– Да, к Полтаровичу, – согласился Леша, хотя признавать, что он идет на «Вишневый сад» именно к Полтаровичу, ему почему-то было неприятно. Снова вспомнился разговор об исходе, раздавленный лист, холодный желтый ветер в осеннем парке.

– Да, понятно. К Полтаровичу, – эхом отозвалась женщина, и голос ее изменился. Не то что повеселел, но посветлел на миг. – Я передам. Доброй ночи.

– Доброй… – Бугров покачал головой и улыбнулся. Потом тронулся. В «Метлу» он решил не ехать.

Бугров дал по газам и полетел по Москве. Вот так бы и лететь, лететь, лететь. В теплом, пружинящем на московских ухабах авто. Всю ночь. Напролет. Нет, навылет…

Но летел он недолго. Не доезжая до Маяковки, он заметил знакомый