Граница - Виталий Леонидович Волков

допущении, что мой визави может сообщить о человеке, которого я уважал, нечто неприятное. Но Логутников-младший пришел не для того, чтобы попить дорогой виски, помолчать и разойтись. Он надвинулся грудью на стол и приступил к рассказу. Лицо приняло выражение, отрицающее саму возможность возражения с моей стороны. Да, мне не хотелось слушать, но он сам, вот такой, мне нравился больше. Упрямой складкой он снова походил на брата.

– Этого не знает никто, потому что я не рассказывал. Никто и не поверит. Только если Вы, профессор. Никто не поверит, за что брата убили на самом деле. Ставки тогда были тысячные, миллионные, жизни за четыре-пять нулей сокращали, а его – за Деда убили. Никто не поверит, я же предупредил!

Логутников-младший пустился в объяснение, что за время было тогда, словно я в его глазах был человеком с Луны. Он оказался путаным, слабым рассказчиком. О важном бросал короткие джебы, то и дело сбивался на второстепенное. Тем сильнее поразила меня суть его истории, свободная от рассказчика. К Логутникову-старшему обратился некто из бывших наших рукопашников, выбившихся в «крутые». Таких тогда прозвали молотобойцами. Имя и сейчас известное, и мне и всему свету. А тогда кто-то ему рассказал о Деде, и вот взбрело в его молотобойскую голову Деда «продать», на нем бизнес сделать. Консультационное бюро. Для спортсменов далекой и богатой Африки. Кузница чемпионов. Младший Логутников прав в том, что жителю сегодняшней России выгоду от такого бизнеса понять невозможно. А в 90-е каких только гешефтов не выдумывали люди, на чем только денег не старались «срубить». И какие люди… И ведь удавалось. Темные молотобойцы дорвались до свободы творчества на беспредельных просторах страны.

Вышли на Логутникова-старшего, попросили по-свойски, за достойную долю свести с Дедом, и уговорить. Уговорить… Кто-то из «пацанов» уже поработал в Африке. Там за успехи вельможных детей и любимцев местных царей платили бриллиантами. Это правда, могу подтвердить. Так было еще в советские времена. Померещились молотобойцам за Деда россыпи. «Сказочники», – хорошее слово нашел тот, старший Логутников. Поначалу он смеялся над ними. Потом они «забили стрелку». Он побил их всех, одного за другим. Понял, что они всерьез. Они принялись колесить по Подмосковью, искать Деда. Раскали по школам, пугали тамошних учителей. Тогда он сам назначил им встречу. Он пообещал, что расправится с каждым, кто будет замечен в поисках Деда, и даже бегство в Африку не спасет. Тогда он был в силе, старший Логутников, тогда его уважали старые воры в законе. И молотобойцы не посмели ослушаться и ушли. Они решили, что он сам, сам хочет заработать на Деде. Они выжидали – бандиты звери неотступные, но терпеливые, если идет охота на сильного. Они дождались, пока он ослаб – и убили его. Убили из злопамятства, потому что с Африкой к тому времени уже все расстроилось, в бизнесе пошла другая волна. «А их главаря подняли в правительство, там уже запахло ему нефтью. Обломился ему Дед! Наше вам с кисточкой. Деда ему не достать. Растворился, затерялся Дед в России, как в стоге золотая заколка. Вот от Вас, профессор, привет передать можно…, – боксер ухмыльнулся с прищуром, – А это ничего, что вокруг главаря псы цепные, государственная охрана для него. Ничего. Ничего. Мы народ тоже терпеливый… Вот такая дуэль, Ростислав Сергеевич»! – так завершил свой рассказ Валентин Логутников. Я хотел напомнить ему, что надо отличать, где теплое, а где холодное, но слова эти не захотели покидать горла.

Он ушел в свою жизнь, а я вернулся в свой двор, и сидел, и сидел на скамейке под деревом, под голой и высокой липой.

Выходило, что Дед может быть жив, только никому не нужен. Его единственная связь с большим миром обрублена, и поразительно, что младший брат подрос и готов оборонять тропу к нему, по примеру старшего. А ведь они, братья, не были так уж близки… Так почему же? Причина, если не умом, то сердцем, все-таки понятна. И эта причина отчасти примирила меня с пустотой, образовавшейся вокруг. Мысль о предназначении Деда, его всероссийском осуществлении, сама собой оставила меня в покое. Что уж говорить о Полусотникове…

* * *

Я стал спать спокойнее, больше не мучился Россией. Где я, а где она… Все «свое» я увидел другими глазами. Все, что мне доступно, что рукотворно мной. Это только кажется, что лист во всем зависит от дерева. На самом-то деле лист и дерево – одно тело. Жаль, что уйдет Дед, уйду я – и ухнет птица-Русь в глубокий колодец. Не в первый раз. Но оказывается – самая добрая суть моего существования, мой гений – не утонет в нем. Та связь листа с деревом, единичного со всеобъемлющим. Жизнь листа осуществляется в двух мирах – она в сиюминутном сезонном борении за свободу и свет, за связь и за тепло, но она же и в завершенном, в освещенном извне, в целокупном. В красоте, совершенстве листа. А оно достается вечности только после умирания дерева! В безвременье. То, что справедливо представляется предначертанным для охраны, защиты, то, что редко, уникально, гениально, непременно должно быть удержано. Жизнь листа. Страдание представляется знаком темницы, признание – черпаком свободы, забвение – предтечей холода. Но только то самоценно и живо бесконечно, что не стерто признанием, а то и заброшено, а то и лишено сезонного смысла. Вечность забвения – свобода от временного.

Логутникова я пока не встречал и вряд ли встречу теперь. Разве что случайно. Зато я знаю, отчего братья встали на защиту Деда. А отчего младший все же сделал для меня исключение – об этом мне не хочется больше размышлять. Я устал думать. Просто спасибо ему. Там, где есть место теплу, есть необходимость и в холоде. Странно, но нет-нет, а я теперь обнаруживаю в самом себе Деда. Я нашел себе занятие – собрал по окрестным дворам подростков, и даю гонять в футбол по воскресеньям. Не то что учу – какой из меня сейчас тренер – но собираю. После игры пьем чаи на моей кухне. С кем надо русским позаниматься – делаем. Кому алгебру подтянуть – стараемся. Или биологией. Вот, сам узнал на старости лет, что медведь нападает на человека, оттого что считает его выше и потому опасней.

Нашу площадку, уже было пришедшую в упадок, отремонтировал Полусотников. Не сам, конечно, но деньги нашел. И долго просить не пришлось. И еще, уж совсем не кстати – про мое научное изыскание. В драке,