Граница - Виталий Леонидович Волков

– Доло-о-й! – вторил народ, надвигаясь зелено-серой тучей на ограду банка.

– Так беррите обрратно! – захрипел бородатый, тыча древком флага, как копьем, в Галину сторону, и толпа, замерши на мгновенье, как после стакана водки, качнулась и накатила. Но тут из переулка, не видного из окна, врезалась в надвигающуюся мутную волну синяя поблескивающая щитами и шлемами, тяжелая змея. Галя с радостью следила за тем, как змея давила, разжимала, раздвигала ощерившуюся палками и пиками толпу на две части, проникая все глубже в краснеющую флагом сердцевинку, где в экстазе бился бородатый. Вой милицейских сирен с кольца заглушал вопли зажатой и с тыла массы людей, но Галя видела, угадывала отчаянье в их движениях, потерявших направление и смысл. «Так вам, сволочи, – громко сказала она, – так вам, трусы.»

– Смотри, смотри, – вторила дальнозоркая Ирка, тащат в машины! И дубинкой по башке!

– Девочки, что вы, жалко же их, – уговаривала Ксюша, на цыпочках выглядывая в окно из-за Ириного плеча – дураки же, алкаши одни.

– Да, алкаши… Сейчас бы тебе здесь устроили эти алкаши круговую. Глянь, – бросила Галя зло и показала на того здорового парня, что раньше был с мегафоном, а теперь закрывал бросившего флаг бородатого и ловко крутил палкой, пробиваясь сквозь толпу и круша по ходу своих.

Зазвонил телефон, и Галя пошла брать трубку, уступив Ксюше место у окна. Взволнованный Игорь спрашивал, что у них там творится, запрещал выходить в обеденный перерыв на улицу и обещал после работы встречать ее у входа. «Какой он, все-таки, умница у меня», – сладко думалось Гале, – никогда еще такого у нее не было.

Там, за окном, стихли сирены, и слышнее стали крики. От толпы осталась кучка не успевших убежать, жалких, ощипанный пенсионеров. Их больше не били и не сажали в зарешеченные грязно – зеленые автобусы, и они оглядывались пустыми опрокинутыми глазами, тщетно желая увидеть своих молодых вожаков.

– Ну все, кончилось, – разочарованно подала голос Ирка.

– Надолго ли? Главный-то митинг сегодня днем, – напомнила Галя.

– По крайней мере, отсюда домой мы выберемся. До Пресни такси возьмем и центр объедем.

– А меня возьмете с собой? – попросила Ксюша.

– Поезжайте вдвоем, за мной мой приедет, – ответила Галя. – Мы на метро.

– Понятно, вам тут по прямой. Ладно, Ксюшка, поедем, возьму тебя – согласилась Ира и пошла к монитору.

Рабочий день перевалил за середину, клиент был редкий и какой-то пришибленный то ли от дурного весеннего воздуха, то ли по какой другой причине, о которой думать уже совсем не хотелось. И начальства видно не было, даже управляющий, говорили, уехал с обеда по делам. Ирке от бестолкового заводчика из Риги досталась бутылка шампанского, шоколадка и пригласительный билет на открытие ресторана «Иван Грозный».

– Ну, – смеялась Ирка, когда ее лысеющий уже и обильно пахнущий одеколоном клиент исчез за дверью – какой хороший. Думает, я ему за шоколадку так вот все сейчас брошу, и побегу платежку оформлять…

– Да что тебе, делать все равно нечего, – укоряла подругу Ксюша, – а он такой милый.

– Ладно, девочки, налетай на шампанское! Пока начальство в загуле.

От стакана сладкого шампанского Галя захмелела и даже не сразу поняла, чего от нее хочет мать, шепчущая что-то в телефон. Езжай домой, – говорила та, – отца привезли, еле дышит.

– Что, опять!? – Галя и не старалась скрыть возмущения. – Не поеду я никуда. Сдавай его в вытрезвитель или к деду езжай. Сколько раз тебе…

– …Избили, избили отца. Колю, а?! Чего ж делать-то, а? – заголосила на том конце провода мать.

У Гали сердце опустилось. Совсем, гад, в могилу мать сведет. Теперь еще и это… Что «это» она точно не могла себе представить, но сразу собралась домой и лишь попросила Ксюшу передать Игорю, чтобы ждал ее вечером на Щелковской.

Отец сидел на диване с закрытыми глазами и жалобно стонал, прижимая правую руку к голой груди. Мать мочила ему голову за ухом и просила лечь. Он старался, но снова выпрямлялся, как будто внутрь ему воткнули острый кол.

– Что там у него? – спросила дочь, отнимая отцовскую руку от груди.

– По голове стукнули. Видишь, как плох! Скорая уже два часа как едет.

Галя пошла на кухню и налила валерьянки. Капли падали в чашку медленно и мерно, с еле слышным шлепком. «Спокойно, – рассуждала она, – спокойно». Травма головы, так волновавшая мать, не казалась ей опасной. Но вот боли в боку, не дававшие вздохнуть, совсем ей не нравились. Дай бог, если просто сломано ребро. Лишь бы не было задето легкое – вспоминала она свои знания по медицине. Дав матери валерьянку, Галя взяла левую безжизненную руку отца и постаралась прощупать ускользающий пульс. Тут появилась скорая.

– Выйдите из комнаты – скомандовал здоровенный детина в грязном халате, из коротких рукавов которого высовывались розовые окорочка-руки. – Ефим, неси инструмент, – крикнул он худому, высокому помощнику, принесшему вслед за ним большой металлический ящик.

Галя усадила мать на кухне. «Где его так?»

– Ох, старый, подался на митинг. Всю жизнь батрачил – дела ему до митингов не было. Теперь вон, на пенсии, понесла его нелегкая. Милиция его отходила так, прямо бандита нашли. Для настоящих у них руки коротки, так они стариков избивают.

– Ладно, мать, не причитай. Вылечат тебе отца. Где он митинговал-то?

– Да у тебя, на Смоленке. Утром говорил, пойду покажу дочери любящей, как отцу сладко при… – Мать осеклась. – При «этих» живется!

– Что ж ты, что ж ты его отпустила – не выдержала и Галя. – Они же как звери бешенные, еще чуть-чуть, и меня бы в банке в клочки разодрали! Ты…

– Да ты что, что ты! Отец-то наш мирный, ты же его знаешь! Он же только показать тебе хотел, как живется нам сейчас…

– Как вам живется! Как! Я одна в этом банке дурном на вас всех зарабатываю, машину купила вам, едите и пьете как люди… А он меня же громить!

– Да что ты, доча, что ты. Мы же не погромщики какие… Он же с миром хотел, ради тебя же… Мать задохнулась навзрыд и схватилась за сердце.

– Эй, родственники, сюда идите, что вас, час ждать? – кричал из комнаты врач.

– Сиди, – удержала Галя мать. – Я поговорю.

– Ну, душечка-голубушка, – дышал на Галю чесноком краснорожий парень, оглядывая ее внимательно и нагло, – папашина головка в порядке. А ребра – ребра не гипсуют, они сами срастаются. Так что пропишем мы ему постельный режимчик, и к участковому. И проведите с ним политинформацию, что драться нехорошо, – в его-то годы. Так, Ефим?

Ефим молчал и,