Повести Варшавского - Сергей Викторович Мартьянов

Турсун уходил от ответа и перебирал дни и ночи, как бусы на чётках.

VIII

На время новогодних праздников бухгалтерия превратилась в гримёрную и костюмерную. Олму усадили напротив стенного шкафа, в котором было большое зеркало.

– Ну и ну, какая красота, – приговаривала Карина, расчёсывая густые и длинные волосы Олмы. – Наш паричок тут не годится. Надо стричь.

Вокруг Олмы собрались все наяды. Воцарилась пауза, будто кто умер…

– Может, пусть танцует с распущенными волосами, будет как русалка, – раздался неуверенный голос.

Неожиданно в дверях появился Николай Николаевич и заржал:

– Басурманку стричь под ноль, а волосы мне на бороду!

– Вроде трезвый, а дурень! Куда вломился, понимаешь? – Карина не вздрогнула, хотя была в трусах, что было не смешно, в свои сорок она имела идеальную фигуру. – Выйди, здесь дело серьёзное. Волосы в жизни женщины – это судьба, у меня линии на ладони изменились, когда я постриглась.

– Надо, чтобы все в синих париках были! Опа-опа-опа. – Вагин начал скакать по комнате, как наяда.

– Уймись и не мешай! Возбудился хрен… – Карина осадила Вагина и обратилась к Олме: – Если уберём волосы, ты разом помолодеешь лет на сто. Я тебя потом в салон отведу, там из тебя конфету сделают. Надо стричь.

– Надо стричь, – как эхо откликнулась Олма. Она уже давно была готова и согласна, ей очень хотелось примерить синий парик и увидеть ту, другую, женщину, которая жила в ней.

На сцене Олма от нервного напряжения впала в транс, когда увидела полный зал зрителей. Старые тапочки остались за кулисами, из куколки на сцену выпорхнула бабочка. Музыка в зале уже звучала не из динамиков, а изнутри, опьяняя сердце забвением. На сцену наяды выходили мелкой трусцой, как лебеди в балете, а потом начинался лошадиный галоп. Вместе с Красным крабом они изображали квадригу, запряжённую четвёркой. Олма не смотрела на Карину и не повторяла её движения, как советовал Николай Николаевич. Руки и ноги двигались сами собой следом за музыкой, опережая одну-единственную мысль, как бы не поскользнуться на мокром полу. Она всё время косила глазами вниз, два раза падала и, как резиновый мячик, отскакивала от пола. В этот момент зал бурно смеялся и хлопал.

После спектакля наяды долго хохотали в бухгалтерии и корчили рожи, передразнивая Олму. Оказалось, что она все время танцевала с каменным лицом, задрав нос, и косыми в пол глазами. Наконец Олма осмелилась и спросила:

– Я хорошо танцевала?

– Как прима, – ответила Карина.

– А кто такая прима?

– Значит, главная, первая, скоро будешь вместо меня зажигать.

IX

Турсун вернулся на работу в автохозяйство. Большую часть дня он крутил баранку, мотался туда-сюда и к общению с людьми не стремился. В молчании он ожидал, что Аллах обратит на него внимание и укажет путь или… Олма вернётся. Иногда диспетчер пересаживал его с фургона на пригородный автобус. Однажды на конечной остановке незнакомый парень отвёл Турсуна в сторону и сказал:

– Олма устроилась на работу в дельфинарий. Она танцует на сцене в синем парике и в колготках.

– Сам видел?

– Нет, знакомый рассказал. Он подругу водил туда и узнал Олму.

– Она просила что-нибудь передать мне?

– Не знаю, про это он ничего не говорил.

– Спасибо, друг. Прошу тебя, никому не рассказывай про Олму, не надо. – Турсун достал немного денег, что были в кармане, и отдал их парню.

– Зачем это, я так, – удивился незнакомец.

– Хорошее известие принёс, – улыбнулся Турсун.

– Ещё. Я не уверен, говорят, что она сошлась с охранником. – Турсун продолжал улыбаться, но парень понял: продолжать не следует и так сказал лишнее.

X

О связи Вагина и Олмы в коллективе знали и опасались шутить. Николай Николаевич считал себя великим психологом и опытным следователем, вёл наблюдение за сотрудниками, знал их дела и делишки, круг интересов и знакомств. Кое-что доносил до директора, получал премию и таким образом держал всех за язык.

Для посетителей дельфинарий работал по выходным и праздничным дням. Вагин присутствовал на каждом представлении. На входе он осматривал зрителей, оценивал потенциальные опасности. Иногда вступал в разговоры с людьми, с целью разведки. Во время представления присматривал за публикой, у него было несколько точек наблюдения, и он их менял по ходу действия.

Чужого человека он приметил уже в зале, долго вспоминал и думал, почему не заметил на входе. Мужчина пришёл один, без детей и женщин, что сразу его выделяло в массе посетителей. Потом одет он был в длинный коричневый пиджак, с двумя пуговицами, таких пиджаков в городе уже давно не носят. Чужак не смеялся и не аплодировал, видно было, что пришёл не на дельфинов посмотреть.

Вагин не знал, что Турсун прилетел в будний день. В дельфинарий он не пошёл, чтобы не привлекать внимание и не светиться на камерах, а весь день дежурил и наблюдал снаружи, но Олму не встретил. На представление Турсун явился рано, зашёл с первыми зрителями, поэтому Вагин его не заметил.

В бассейне работали дрессировщики и дельфины. Накатанная программа шла спокойно. Антей катал людей на спине, Уран прыгал через кольцо. Альфа и Ева играли в мяч со зрителями. Турсун скоро убедился, что театрального шоу не будет. Звери его не интересовали. Он улучил момент, когда охранник отвлёкся, и покинул зал. У него не было однозначного плана, он хотел посмотреть на Олму и сказать, что приехал…

Когда Вагин увидел пустое кресло, сразу понял, что чужой – это муж Олмы. В его воображении образовался «объект № 1», которому требовался персональный телохранитель, и он начал действовать сообразно инструкциям.

Вагин нашёл Олму на кухне, она помогала дрессировщикам готовить ужин для дельфинов, мыла рыбу и никак не отреагировала на его появление. «Хорошо, – подумал Николай Николаевич, – значит, не знает, что мужик её здесь». Он закрыл дверь и занял позицию справа от входа, под правую руку для удара, так, чтобы противник не заметил его в момент входа в помещение. На столе у Олмы лежал нож для разделки рыбы. «Не плохо, пригодится ей в случае самообороны», – оценил позицию Вагин. Оружия при себе он не имел, на поясе носил старомодный телефон с антенной и верил в «психологию». Сначала он думал, что надо изолировать Олму, вычислить чужака и поговорить с ним, но он был не уверен в поведении Олмы. Потом вспомнил, что грешен сам, и решил, – пусть будет,