Повести Варшавского - Сергей Викторович Мартьянов

Импозантный мужчина в камуфляже благотворно влиял на публику и коллектив. Он встречал и провожал зрителей, его присутствие в зале добавляло артистам уверенности. Директор ценила его предприимчивость и энергию. Николай по своей инициативе освободил её от ряда хозяйственных вопросов, но когда он влез в закупки рыбы, то крепко дала по физиономии. Вагин не обиделся, бизнес есть бизнес, ничего личного, он разбирался в понятиях. Особый шарм майора состоял в том, что он бросил пить, когда вышел в запас. Завязал с напитками и медицинскими настойками абсолютно, но выглядел так, будто последний стакан выпил вчера, говорил медленно, неразборчиво и громко. Мнение майора имело вес в коллективе.

Вагина интересовала спецлитература по безопасности и борьбе с терроризмом. Он научился читать по губам, понимать человека, когда он молчит, и самостоятельно овладел системой рукопашного боя, разработанной в Моссаде. «О-о-о, – улыбался он в глаза зарвавшимся клиентам, – мне драться нельзя. Служил в разведке, могу убить по неосторожности, – и медленно поднимал руки вверх, то есть становился в боевую позу медведя. – Ты в пентагоне, в каком весе выступал? А-а, не слышу? Я, видишь, в тяжёлом…» Так это или не так, никто не знал и проверять не пытался.

В новогодние каникулы дельфинарий работал ежедневно. Спектакль «Ёлка в подводном царстве» имел успех. Ставили шоу своими силами, роли распределили между сотрудниками, работали под фонограмму. Николай Николаевич в зелёной бороде, с посохом в виде трезубца изображал Царя подводного мира. Главным злодеем был Красный краб. В бассейне Краб катался на Антее, а на сцене ему подпевали и подтанцовывали четыре наяды в костюмах с крылышками. Они изображали летучих рыб.

Праздничная программа стартовала 20 декабря, а через неделю Николай Николаевич отозвал Олму в сторонку и тихо спросил:

– Видела сегодня утренник?

– Да, я все спектакли смотрю.

– Видела на сцене три наяды, а не четыре. Это плохо, понимаешь, магия чисел нарушается. Четыре – это плохое число, а три хорошее. Краб – злодей, поэтому в сценарии у него прописаны четыре наяды, а у Снегурочки в свите три зайца. Я поговорил с Кариной, она возьмёт тебя в группу.

– Наташа заболела, я слышала.

– Вот вместо неё ты и выйдешь. Я уверен, у тебя получится. За каждую ёлку премия будет, понимаешь? Найди Карину, скажи ей, что можешь выйти на сцену, про меня – ни-ни.

– Да, товарищ майор, – взволнованно ответила Олма и покраснела, как от сладкого вина.

Рябиной на коньяке её угощал Николай в каптёрке. Говорил, что для храбрости надо выпить, говорил, что свою бочку уже выпил и потому не может составить ей компанию. Олма не боялась и не стыдилась его, Николай Николаевич был нужным для неё человеком, через него она надеялась получить карту мигранта или паспорт, он обещал. Иногда Вагин приносил хорошую селёдку, говорил: «Возьми, посолишь, хозяйку угостишь». Ещё он покупал для неё шоколад, виноград и бананы.

Олма стеснялась есть в каптёрке в его присутствии, говорила: «Потом, потом», – складывала угощение в сумочку, выпивала стаканчик настойки и закрывала глаза. Это был знак. Николай гасил свет, ставил её на стул и начинал раздевать, каждую вещь он аккуратно складывал и убирал в сторону. В абсолютной темноте томительная медлительность и мягкие прикосновения приводили её в состояние душевного трепета. Олма дрожала всем телом, в руках и ногах начиналось судорожное подёргивание, которое Николай принимал за приступы страха. Он называл её Зайкой, Рыбкой, Ягодкой… и наваливался.

В объятиях Вагина Олма забывала себя и превращалась в героиню пошлых фильмов – широкозадую, грудастую блондинку с распахнутым, как у дохлой рыбы, ртом. Она видела себя со стороны, ей не требовался свет и зеркала, у Олмы был актёрский дар. От Аллаха или Иблиса? Николай Николаевич не задавался праздным вопросом. В роли роковой разлучницы она делала все, что видела по телевизору, один в один копировала сексуально расторможенных порноактрис, прикусывала губы, стонала и смеялась от счастья. Узбечка Вагину нравилась, и он был уверен, что с ролью наяды она справится.

VII

Турсун понимал то, о чём люди не говорили, в том, что Тоджи погибнет, никто не сомневался. Вокруг мальчика-альбиноса роились разные слухи, других альбиносов не было ни в городе, ни в районе. Несомненно, рождение Тоджи – это знак родителям и, возможно, всем жителям. Добрый знак или предостережение? Так или иначе, но все почему-то ожидали гибели коронованного ребёнка. Неясным оставался вопрос: где, когда и по какой причине это произойдёт? Гибель русого ангела, так его называли в городе, могла принести несчастие родственникам и соседям, более того, проживание в соседстве с Тоджи могло стать причиной той или иной неудачи, именно поэтому Турсун увёз семью в Россию. И вот когда всё свершилось, вина Олмы в гибели сына озадачила махаллю?!

Похороны Тоджи фактически превратились в похороны его матери. Ребёнок погиб по неосторожности, такое бывает, странно другое, мать не приехала. Отец Олмы выглядел битым псом, он прятал глаза в земле. Дочь опозорила его в такой момент, когда должна омывать слезами могилу сына и молить мужа о прощении. Он не мог поднять головы, видел лишь обувь гостей, лично ему никто не сочувствовал.

Все знали, что Турсун не разговорчив, но многие пришли, чтобы услышать его слово. Очерченное прямыми складками лицо окаменело, он молчал. Турсун не походил на убитого горем отца Олмы или того хуже – униженного, брошенного мужа. Голову держал высоко, на уровне с уважаемыми людьми и почётными гостями. Людей, солидарных с Турсуном и желающих поддержать его, было много, они ожидали, что он скажет?! Снести дом неверного! Забить камнями! Денег надо! Бараны нужны? Белая лошадь? Для искупления нужна – жертва…

Отец Турсуна знал, что людей на похоронах будет много, очень много. По мнению махаллы, Олма разрушила семью и превратила прощание с Тоджи в судебное дело о разводе. Родственники Олмы не участвовали в подготовке прощания, поэтому он заказал церемонию по закону в уважаемой фирме, чтобы не было лишних разговоров.

Турсун вышел на могилу, и люди притихли в ожидании. Он молчал, даже дыхание его остановилось. Минуту молчал, две минуты. Возможно, он хотел сказать – талак (развод), слово, которое звучало в голове каждого мужчины, но произнести его не смог. Турсун бросил в могилу первые комья земли. Он держался крайне сдержанно, что вызывало уважение и понимание махаллы и в то же время беспокойство отца. Отец видел, что сердце сына пригорело, что ему больно, говорил:

– Не думай мстить, она – женщина. Не