Повести Варшавского - Сергей Викторович Мартьянов

мужик. Русское слово «мужик» ему нравилось, и он его вставлял, когда хотел кого-либо похвалить. Улыбался сдержанно, не открывая рта. Взгляд был нехороший, недобрый, он долго смотрел прямо в глаза и молчал. Смотрел так, что даже собаки поджимали хвост. Подруги нашептали Олме, что на войне он пытал людей и потом убивал. Слухи такие были, так это или не так, Олма не думала, но, возможно, от этой невнятности в отношениях и любовь у них не получилась такой, о которой мечтала невеста.

Олма не была красавицей, лицо вытянутое, как дыня, губы тонкие, широкие сросшиеся брови. Её красота и сила таились под платком, в косах. Иногда она распускала густую гриву, долго расчёсывала её и ложилась в постель к Турсуну. Он осторожно и ласково скручивал волосы в плотный жгут и наматывал его на шею. Он мог задушить её волосами в любой момент, и это так возбуждало Олму, что она закрывала глаза и замирала, сдерживая бушующую внутри страсть. Она боялась открыть ему свой дар яростной любви, проявить чувства, на которые была способна, разумно полагая, что муж оскорбится и посчитает её развратной, нечистой и хуже того, психически больной женщиной.

III

В день гибели Тоджи Турсун отказался от ужина и сказал, что отец велел хоронить Тоджи дома, возле деда. Олма вопросов не задавала, молчала.

– Ему я купил билет и цинковый ящик… Он полетит отдельно, на другом самолёте… на грузовом… Мы простимся с ним, когда гроб будут закрывать… Собирай вещи… Махалля соболезнует нам, будет много народа, все любили Тоджи. – Турсун говорил и смотрел мимо Олмы, прятал глаза.

Она ожидала, ждала, что муж будет жестоко её бить, бить ногами, может быть, даже забьёт на смерть, как убийцу сына, но он не касался её одежды даже взглядом. Молча курил и молча молился, опять курил и снова молился. За стеклом, в слабых порывах ветра, несущих сигаретный дым, она чувствовала его тяжёлое дыхание. Олма жевала губы, кусала пальцы, грызла руку – боль утешала. Ей чудилось, что муж задумал что-то страшное, более ужасное, чем её смерть, такое, что она не может понять и представить себе, поэтому он молчит, молчит, молчит. Она тоже пыталась молиться, но не могла согнуть спину в поклоне и опуститься на колени.

«С какими словами может обратиться к Аллаху грешница и убийца сына?! Может ли она теперь молиться, когда муж отвернулся от неё…» – так думала Олма, когда бежала из дома без денег и документов. Она шла неведомо куда, пока её не подхватил первый троллейбус. Там, в тёплом салоне, она успокоилась и уснула. На конечной остановке её встретило яркое солнце. Олма умела смотреть прямо в глаза солнцу. «Там, в море света, живёт Аллах. Он не оставит меня без помощи», – других мыслей о жизни не было. Благо день только начинался, и неизвестно ещё, чем он закончится.

Олма села на один из ящиков у дороги. Скоро выяснилось, что она попала на торговый пятачок, на котором местные жители продавали овощи и фрукты. Женщина в белом платке торговала вязаными носками и шерстяными вещами. Олма обратила на неё внимание. «В начале августа тёплыми вещами не торгуют», – подумала она и сообразила: «Белый платок здесь главный».

Чужая девушка в вишнёвом, расшитом золотыми нитками платье привлекала внимание, прохожие косились, а торговки начали цеплять её вопросами: кто она и откуда? Олма верила в Аллаха и ожидала его милости, просто сидя на ящике. Объяснить это она не могла, поэтому сказала, что ждёт мужа, он приедет за ней на машине. После того как солнце вошло в зенит, соседка по ящику выставила возле Олмы ведро и сказала:

– Накось, сиди и торгуй моей картошкой.

Когда Олма продала два ведра, а муж так и не приехал, – она призналась соседке, что бежала из дома, что ей негде ночевать, и получила верный совет:

– Вона, тебе к ней, у которой носки… Дашь денег, она сховает, у неё муж – вор, она прятать умеет, хоть что… Её Ольгой зовут.

Денег у Олмы не было, поэтому она честно покаялась Ольге обо всём, рассказала про Тоджи и попала на постой к смотрящей за уличным рынком. Они сошлись на том, что Олма пойдёт в работницы к Ольге, будет вязать носки на продажу и прибираться в квартире.

Собак и кошек в доме не было, не было цветов и милых вещей, которые создают уют. Хозяйка поселила работницу в кладовке, для острастки сообщила, что мотала срок, что черти, слава богу, мужа прибрали, так она сказала и ещё добавила:

– Твой приедет, будет искать, жди.

– И что будет?

– Ушла в развод – терпи, работай. Видишь, шерсти сколько! Много, будь она проклята, устала я с ней…

В том, что нитки краденые, Олма не сомневалась: «Если в квартире на виду лежат ворованные вещи, значит, для неё это место надёжное и безопасное», – решила она и успокоилась.

Новая жизнь настолько увлекла Олму, что она быстро забыла Тоджи и Турсуна. Тётя Оля собрала у соседей одежду и переодела беженку. Хозяйка советовала остричь волосы и покрасить их, чтобы ни один узбек не узнал! «Будешь татаркой, а не узбечкой», – говорила она, но Олма отказалась, она ежедневно молилась и прикрывала волосы большим платком. Она вязала носки, смотрела сериалы, иногда торговала на пяточке. Там она узнала, что в городе есть дельфинарий, находится он недалеко, но билеты дорогие.

Олма нашла дельфинарий, зашла в кассы, увидела объявление: «Требуется уборщица». Хозяйка дала разрешение на работу и установила плату за проживание в половину зарплаты. Олму в дельфинарий взяли, даже паспорт не стали спрашивать, когда там узнали, что живёт и работает она у тёти Оли.

IV

Афалины настолько очаровали новую уборщицу, что на работу она брала шерсть и спицы, вязала носки и часами любовалась работой стаи людей и дельфинов. Сотрудники дельфинария в друзья не навязывались, чай, кофе не предлагали. Дрессировщикам Олма помогала мыть и разделывать рыбу, иногда они разрешали ей кормить зверей. С дельфинами она сошлась быстрее, чем с людьми. Оказалось, что на морду они все разные, по уму похожи на лошадей, любят работать, только глухие, как рыбы.

По мере погружения в атмосферу праздничного водного шоу, её воспоминания о прошлой жизни, волшебном мальчике и грозном муже, в тени которого она долгое время существовала, стали чаще всплывать в памяти и наполняться добрым светом. С другой стороны, Олме открылось, что она потеряла – Турсуна и Тоджи