Повести Варшавского - Сергей Викторович Мартьянов

Сначала Вагин затеял разговор с женщинами про селёдку, которой кормили дельфинов, потом сделал вид, что осматривает помещение с целью установки на кухне камеры. Эта тема не понравилась дрессировщикам, они стали энергично возражать. Вагин слушал и тянул время. Олма молчала, не участвовала в разговоре. Когда дверь неожиданно открылась, он перехватил её взгляд. Она развернулась спиной к двери. Вагин понял, что гость на пороге и внезапно перекрыл вход. Улыбнуться и поднять руки для дружеских объятий он не успел. Турсун нанёс ему удар ножом, Вагин глубже навалился на нож и провёл удушающий захват. Противники лежали в проходе. Женщины кричали и визжали, они не могли выйти из кухни. Турсун не мог подняться и наносил удары ножом в бок. Вагин держал его в захвате и продолжал душить.

Появились люди, мужчины пытались вмешаться в драку, кричали:

– Брэк, Николай, брэк, хватит, отпусти его!

Когда Турсун выронил нож, они попытались поднять Николая и не смогли разомкнуть руки. Видно, он был в сознании и продолжал бороться.

Скорая помощь появилась быстро. Вагина погрузили на носилки и унесли.

– А с этим что? – спросила директор.

– Всё, не жилец, вызывайте полицию и скорую, – сказала врач.

– Зачем скорую?

– Они констатируют, нам протокол выписывать некогда!

Директор побежала провожать Вагина, следом за ней потянулись остальные.

Олма всё это время тихо стояла у стены, смотрела в пол и боялась обнаружить своё присутствие. Когда она увидела Турсуна в кухне, то поняла, что он не объявил талак. Прилетел сюда, потому что любит её и убьёт по праву, как свою жену. Убьёт двоих, её и ребёнка, которым она беременна. А если не убьёт, то не переживёт позора измены и рождения другого ребёнка. Она погубила мужа, она погубила сына и горе её впереди, потому что Аллах оставил её. Так думала новая Олма и не верила сама себе. Старая Олма знала, что муж простит её и увезёт домой, если, если она согласится, но это невозможно, потому что развод на деле устроила она, воспользовалась смертью сына… и сбежала. Теперь пусть так, он не знает, что случилось с ней, и ему хорошо, так Аллах распорядился.

В минуту, когда отъезжала «скорая помощь», они остались вдвоём. Олма упала на окровавленное тело. Слёзы хлынули из глаз, как вода, проломившая ветхую плотину. Звериным воплем начала она плач, положенный умершему мужу, и в то же время… рука её скользнула в грудной карман, она обыскала пиджак Турсуна, нашла свои документы и деньги.

Олма оплакивала мужа до тех пор, пока не появилась полиция и директор дельфинария. Их встретила уже не запуганная узбечка, которая нанималась в уборщицы, а самостоятельная и уверенная в себе женщина. Слёзы и акцент не мешали Олме говорить и не умаляли достоинства, упреждая вопросы полиции, она сказала:

– Меня зовут Олма. Он мой муж – Турсун. У нас утонул ребёнок в прошлом году. Мы не жили вместе восемь месяцев. Муж хотел убить меня. Майор Вагин остановил его. У меня будет русский ребёнок от майора Вагина. Я хочу жить здесь. Вот мой паспорт.

Когда она остановилась и замолчала, директор дельфинария обратила внимание на стрижку Олмы, причёска такая же, как у Карины!

Кау́ча

Добрая женщина смотрела в пол, понимая, что он хочет ещё любви и счастья и оттого разглядывает её босые ноги с накрашенными розовым перламутром ногтями.

«Голая»

I

Поздно, под вечер Саркисян-старший ввалился в квартиру Барско́вой. Именно ввалился, отодвинул женщину, как вещь, и не пустить грузного мужчину она не могла. В обуви, в малиновых с холодным изумрудом кроссовках ара прошёл в комнату. Смотрел мимо вообще и непонятно куда. Она ожидала такого, чего-то похожего, но не думала, что скандал начнётся здесь и сейчас. Женщина внезапно вспотела не лицом, а со спины, не от страха, а от возбуждения. Такое бывало давно. В молодости её хлестали по щекам и били под дых, ноги подламывались и колготки рвались на коленях, но имена и лица людей, похожих на истраченные деньги, она уже не помнила… После отъезда взрослых детей Лили замкнулась, затворилась в квартире, стала стесняться возраста, стала вялой, ватной… Стала или сама себя убедила и уговорила! Сама себя досрочно приговорила к старости и одиночеству?

И вот случилось.

Ещё на входе в квартиру ара упустил момент для начала разговора, простое обращение: «Здравствуйте или добрый вечер». Лили молчала, она понимала, что говорить должен он. Опыт общения с армянами у неё был: она внезапно развернулась и вышла в коридор к двери.

– Куда пошла! Говорить будем! Мальчик плакал вчера. Сегодня мальчик плакал. В школу не ходил. Он что! Совсем дурак? Я тебя спрашиваю, мой сын – дурак? Зачем ты его «молоток» называешь? Давид – тупой железьяка? Я спрашиваю: Давид – тупой? Запомни. Он, он – не тупой. Он, он – стесняется говорить тебе. Знает и молчит. Говорить, говорить он умеет, хорошо говорит, лучше меня. Давид здесь родился, в русской школе учился. В школе никто не называл его «молоток»! – Ара требовал своё. Он платил за подготовку сына к ЕГЭ и был так силён, что мог порвать бельгийский ковёр, который топтал кроссовками. Ростом отец Давида был не выше Лили, но шире раза в два. Владелец мастерской по укладке тротуарной плитки имел короткие руки с толстыми пальцами, сильные бёдра и крепкую спину.

«Лучше бы ударил, двинул, чтобы с ног долой и в обморок», – такой романтической мысли у Лили не было. Разве можно о таком безобразии мечтать, когда можно извлекать деньги из ошибок клиентов. Гибкая голубоглазая брюнетка умела опережать события, действовала по наитию, и у неё всегда всё получалось – окей! Женщине мозг дан для постижения будущего, а мужчине для анализа прошлого. Этому Лили научил режиссёр, которого отовсюду выгнали за гениальность, и он опустился до того, что основал на филфаке кружок пластический драмы «Рубикон». Режиссёр отрицал банальный театр, его актёры работали на сцене в состоянии транса и в аффективном состоянии творили ирреальный контент. Управлял он группой исполнителей с помощью бубна и колокольчиков. В результате участия в гипнотических мистериях Лили раскрыла в себе разнообразные таланты. Она быстро научилась танцевать без музыки, петь без слов и разговаривать в рифму.

– Поймите, – говорил режиссёр начальству, – нормальный человек на сцене ничего плохого не сделает! В гипнотическом состоянии актёр не может