Повести Варшавского - Сергей Викторович Мартьянов

Когда погиб сын, закрылся горизонт, и дорога провалилась под ногами. Олма перестала понимать: жива она или всё, что будет – уже было. Когда бросила мужа, открылась пустота, лишённая смысла и желаний. Душа не болела, совесть не мучила. Прежняя Олма вся без остатка утонула в прошлом, в тёмной воде, похожей на бездонное ночное небо, в глубоком мраке которого сварщики зажигают слабые звёзды. От этих звёзд к земле летят огненные иглы. Овладеть такой иглой можно лишь в момент зачатия, да и то на время. Ребёнок после рождения уносит её с собой, это его кут – его небесная сила. Незнакомая и непонятная самой себе женщина лежала на краю глубокой чаши. Её кут бросил её, оставил слабое грешное тело, и прелесть одиночества овладела пустым сердцем.

Слезы капали, вода стекала с пальцев в бассейн, Олма плакала. Она цеплялась глазами за блики и чувствовала, что неведомый страх душит её с такой силой, будто она на глубине, под водой, куда не проникают лучи солнца, нечем дышать, и под ногами нет опоры. Маленький Тоджи мёртвыми руками обнимает и тянет на дно. Всё небо мира сворачивается в бездонную точку и пропадает в мёртвом теле. Она кричит и не слышит своего голоса. Вода заполняет лёгкие, душит и леденеет. Олма сквозь лёд видит злое лицо мужа. Упреждая удар, она говорит ему, только ему слабые слова, которые он не слышит и не понимает: «Он мёртв, Тоджи умер, не трогай его, не бей!» Турсун укладывает ребёнка на клочок травы, берёт его за руки и пытается своим дыханием наполнить лёгкие Тоджи, затем переворачивает на живот, надавливает на спину, изо рта сочится вода, немного, столовая ложка воды. Тоджи умер от того, что она долго смотрела на белый огонь сварки, потом думала, что мальчик играет в прятки, не откликается на голос. Она медленно его искала, будто перебирала белые волосы на голове сына, и нашла, когда страшные картины его гибели образовали адский круг, бежать из которого было некуда. Тоджи лежал на дне большой бочки с водой. Турсун напрасно тревожил мальчика, вглядывался в белёсые глаза, теребил его седые волосы.

«Постриги, постриги его!» – кричал он всякий раз, когда приходил с работы и Тоджи лез к нему на руки. Утром забывал свои слова, гладил спящего мальчика по голове и нежно глядел на Олму. Она не прятала глаза, не отводила их в сторону и не опускала в пол, в эти минуты она страстно желала мужа. Олма обнимала его и так сильно прижималась всем телом, что Турсун отрывал её от земли, и она готова была висеть на его жилистом и крепком теле вечно и страдать, как Иисус на кресте. Всякий раз, может быть, не обязательно всегда, но, когда Олма видела распятого пророка, она начинала думать о муже и любви. О неприкаянной любви, существующей где-то между ними… О любви, которая связывала её и мужа, как верёвки и гвозди – тело и крест! О рукотворной любви без любви – созданной волей родителей, обычаями махалли (общины) и условиями никаха (брачного договора).

Через девять месяцев после свадьбы Олма родила мальчика-альбиноса. Турсун не сразу принял странного ребёнка, отказал в близости, замкнулся и замолчал. После разговоров с имамом он переменился и сильно привязался к ребёнку. Тоджи мог ударить мать и обзывать её бранными словами, – отец не кричал на него и не наказывал. Мальчик носился по дому как шайтан и непрерывно смеялся, в ангела он превращался лишь во сне. Олма сносила от своих мужчин всё безропотно и покорно, её тяготило чувство вины. За что и перед кем?! Она не знала и не понимала, просто чувствовала, что она плохая, никудышная и несчастная! Несмотря на то, что муж стал внимательнее и добрее в обращении с ней, она не могла более забеременеть вторым ребёнком.

– Надо ехать в Россию, там хорошие врачи, – советовал Олме отец. – Скажи своему, пусть ищет работу, да и Тоджи не будут дразнить русым. Там много таких.

– Тоджи – особенный, коронованный ребёнок! Тоджи – альбинос, а не русый, у него глаза прозрачные, красные, – возражала Олма.

– Ну и что, сама видишь, на солнце ему плохо. Махалля думает, вам лучше уехать… – Так Олма оказалась в России.

II

Врач сказала Турсуну, что Олма – здоровая женщина и у них будут ещё дети, возможно, дети будут альбиносами, вероятность такая есть. Семью взяли на учёт, как носителей необычных генов, и завели карточку. «Вы же верующий человек, молите Аллаха, и у вас всё получится», – эти слова врача не понравились ему. «Женщина не может знать того, что будет», – дальше мысль не двигалась, размышлять о воле Господина судного дня, пославшего в мир расуль (пророка), Турсун не мог.

Работа бетонщика – тяжёлая, трудная. Турсун не думал об этом, держался замкнуто, так, будто молчанием замаливал грехи или изживал душевную рану. В бригаде было много неверующих, поэтому его уважали за строгость в обычаях и побаивались без дела задирать сильного и праведного человека. Турсун монтировал опалубку и заливал стены бетоном из длинной и гибкой трубы. Олма гуляла с малышом на стройплощадке, чтобы муж мог их видеть.

– Смотри, слон приехал, – говорила она сыну, когда появлялся бетоновоз. Вдвоём они долго наблюдали подачу жидкого камня на верхние этажи, потому что там, на конце громадного хобота, работал папа. Олме больше нравились сварщики, огонь, который они извлекали из железа. Она хотела, чтобы Турсун стал сварщиком и научил этому ремеслу Тоджи. «Сварщикам платят хорошие деньги и работа лёгкая», – так думала Олма.

Она нигде не работала, когда она жила с родителями, потом появился муж. До свадьбы она видела его на улице, но думать не думала, что Турсун возьмёт её замуж, потому что ему уже было под тридцать, а ей шестнадцать. Когда это случилось, она старалась быть для мужа верной и преданной женой. Даже когда он бил её, Олма не пыталась убежать и защитить себя, мысли такой не было. Она знала, Турсун читает Коран, по пятницам молится в мечети, живёт по закону. Во всём она винила себя и никогда не упрекала мужа.

От людей Олма слышала, что в молодости Турсун воевал с неверными, где и с кем, она не знала и не стремилась узнать, этот вопрос был личной тайной мужа. Когда он играл с Тоджи, то называл ребёнка воином, говорил, что каждый мусульманин – воин, если не воевал, значит – не