Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

развязать да сказать: «Моё при мне! Чужое в могильной земле!»

– А я другой вариант знаю! – умничает Сапогов. – Надо говорить: «Кто за мной увязался, там и остался!»

Это он на майдане подслушал, как кладбищенских паразитов не нахвататься, и теперь строит из себя великого чернокнижника.

Макаровне впору бы вспылить, но, однако ж, терпеливо разъясняет:

– Тимофеич! Мы зачем на кладбище идём? Мне бесов, а тебе мертвяков искать! Ну скажешь ты «там и остался» – и вся работа насмарку! Разбегутся твои Андреи по могилам! Для того и защитная науза на полотенце. Лишнее не прицепится, а нужное останется!

– Я слышал ещё, что, когда уходишь с кладбища, нельзя оглядываться! Рассказывали на майдане, начинающая колдунья схитрила, достала пудреницу, а сама в зеркальце высматривала, что за спиной. И такое увидела, что у неё навсегда морду покорёжило!

– Мне бы у тебя поучиться не помешало, Тимофеич! – иронизирует Макаровна.

– Можем идти? – топчется Сапогов. – Всё ж зябко на одном месте стоять!

Старуха поднимает указательный палец, призывая к вниманию:

– С полотенцем, Тимофеич, серьёзная история. Мы теперь с тобой в сцепке намертво. Смекаешь, о чём я?

Сапогов поднимает бровь:

– Поясните…

– Как скалолазы! Вместе на кладбище зайдём, вместе и покинем. Ни на шаг от меня не отходи! Слушай, что говорю, и не спорь, а то враз по шее огребёшь!

Ведьма, кстати, схитрила, не уточнила, насколько они «повязаны». Подумала, Сапогов и так весь на нервах, хоть и старается не подавать виду; ещё решит, дурашка, что охомутали, испугается, как все мужики. Ведь реально втюрилась старая; пока наузу вязала, бормотала заклинание-экспромт:

Знаю, между нами будетБесовская связка судеб!Две тропы порознь вились,Да в одну судьбу сплелись!..Нима!..

– Теперь можно идти?

– Не спеши!.. – Макаровна протягивает счетоводу что-то мелкое.

Сапогов подносит к носу предмет. Крошечная ложечка, такой только соль зачерпывать или какие-то специи. Вся в мелких трещинках. Судя по весу, фарфоровая.

На самом деле костяная. Макаровна благоразумно умалчивает, что материал кости – человеческий.

– И что дальше? – недоумевает Сапогов.

– Клади ложку в рот.

– Новости! – морщится Андрей Тимофеевич. – Она чистая хоть?

Ответом хохоток Макаровны:

– Стерильная! Суй, не бойся!

Сапогов протирает ложечку и брезгливо закусывает, так что наружу торчит чуть изогнутый черенок. Были бы свидетели – ни за что бы такого не сделал, хотя потешаться некому.

– Гляди на свечу! – приказывает Макаровна.

– Смотрю, и что?..

Ложечка особо не мешает говорить – не более, чем карамель за щекой.

Сосредоточь взгляд, Андрей Тимофеевич, не моргай! Затем медленно переведи фокус на самую верхушку свечи, оплавившийся воск напоминает горные хребты или разрушенную крепостную стену. Как извивается огонёк! Словно обнажённая гибкая плясунья! Вот уже их две, четыре, восемь – целый хоровод! Не отводи глаз!..

– Расплылось всё… – жалуется Сапогов. – Марево оранжевое… И щас точно моргну!

Теперь можно опустить веки. Что видишь?

– Да всё то же самое! – удивлённо восклицает Сапогов. – Будто чёрная свеча!

На исподней стороне век проступил Безымянный. Точно кракен поменял цвета – фиолетовый, синий, пурпурный. Распался на молекулы света. И распахнулся мир с подоблачной птичьей высоты.

Андрей Тимофеевич единожды путешествовал «Аэрофлотом» и запомнил причудливый пейзаж, когда поверхность сшита из зелёных, жёлтых лоскутов, озёра – точно зеркальные осколки, а дома – спичечные коробки. Сапогов мысленно расправляет руки. Это совсем не похоже на детские левитации, от которых дух захватывало. Происходит искусственный полёт в стиле хромакей: равнины, леса и горы проецируются на невидимый экран. Что там врал Сапогов смотрителю Колеса Циркову – «воздухоплаватель», «аэронавт»?! Счетовод безопасно стоит на полу «съёмочной площадки» и понимает: высота и скорость – сущий аттракцион и развлекают единственного зрителя, Андрея Тимофеевича. Пикирует вниз, но вместо удара о землю погружается в неё, как в воду. Не просто земляной бассейн – кладбищенский! Сапогов проносится сквозь слои чернозёма, видит могилы, гробы, тела в разной стадии разложения. Выныривай, Андрей Тимофеевич! Твоё обычное зрение перестроено на колдовское «ви́дение»!

Макаровна – профи интенсивной практики, пресловутого некромимесиса! Чтобы «смертвить» счетовода, выдала костяную ложку, выточенную из покойницкой берцовой кости. По сути, то же самое Божье Ничто предлагал Косте, когда убеждал упрямого мальчишку зажать в зубах пучок могильной травы, стать «закусившим траву» – «ins Grass gebissen». Не случайно у дотошных немцев есть и другое определение мертвеца: «отбросивший ложку» – «Den Lӧffel abgeben». В случае Андрея Тимофеевича вариант получился гибридный – «тот, кто закусил ложку».

Сапогов открывает глаза… Нет ночи! На кладбище подобие пасмурного дня! Видно всё – памятники, оградки, дорожки. Да и захоронения источают дополнительный свет. Мужские могилы, словно рефлектор Минина в кабинете физиотерапии, лучатся густо-синим, женские – желтоватым, детские – бледно-салатовым свечением.

Вместо Макаровны белокурая Анита. На красавице фиолетовая шёлковая накидка с капюшоном (нижнее бельё отсутствует!), бархатные туфельки на каблучке – просто великолепна! Рейтузы, передник, битая молью шаль Иды Иосифовны временно преобразились в дивный наряд, как сказочная тыква в карету. А вот хозяйственная сумка почему-то не видоизменилась. Хотя Макаровна рассчитывала на расшитый жемчугом вместительный ридикюль…

Жаль, Андрей Тимофеевич себя не видит. Не уверен насчёт Жана Маре, как показалось давеча пассажиру троллейбуса, а вот Джулиан Сэндс из «Чернокнижника» Сапогову как родной брат.

– Кланяйся погосту и его обитателям, да пониже! – произносит Анита. – Иначе погонят нас взашей стражи да Хозяин.

– А что говорить-то? – ждёт подсказки Сапогов, затем решается: – Со всем уважением! Без души, как говорится, и большой Danke schӧn!

– Приветствую тебя, Мёртвое Царство-Государство! – Анита приседает в глубоком книксене, затем шепчет счетоводу: – Нужен перекрёсток для закупа.

Сапогову всё в диковинку, он потрясён:

– Как вы это сделали?! Так светло!

– Потом расскажу, – отвечает Макаровна. – Сейчас некогда…

Ведьма недовольна. Плазменное облако над кладбищем искрит, как неисправная проводка, нити, связующие захоронения, не багровые, а бледные, точно обескровленные, многие почернели и выглядят отсохшими. Старуха рассчитывала удивить Сапогова могильной иллюминацией, а вышло всё серенько. Но некогда разбираться, почему перебои с «электричеством».

Вот и перекрёсток. По одну сторону треснувшее надгробие за ржавой оградкой и высохшая осина, по другую – рябина в багреце да покосившийся безымянный крест, а вокруг него рыжий муравейник.

Пойду я не дверями, не воротами, а худой тропой в степь чёрную. А в чёрной степи град чёрный стоит, а в граде чёрный сад, всё травы да цветы, гуляет там зверьё – кот, ворон, барашек и пёс. Вот вам кровушка, вот вам мясушко! Пособите мне, чёрны оборотни, примите дар мой, яко раньше смерть приняли! Закупом сим мясным и кровяным о помощи испрашиваю! В сих словесах великая силушка смертная! Нима!

Анита-Макаровна достаёт из сумки газету с петушиной головой и с поклоном кладёт в центр перекрёстка.

Произносит напевно:

Без башки петуший птахСмертной гнилостью пропах!Ныне прах, а был петух!Он протух, и Бог протух!Нима!..

– Целая ж история… – вздыхает Сапогов, провожая глазами свёрток; для старика не просто клюв с гребешком, а оккультный сувенир. – Прям от сердца отрываю!..

Поймав осуждающий взгляд Макаровны, тотчас умолкает и кланяется:

– Без души и Danke schӧn! Примите