Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

в дар петушару – ангельский чин и разрешите мёртвых Андреев для службы поискать!

И вдруг кошка! Вспрыгнула на могильную плиту, зашипела, выгнув тощий хребет. Окрас странный, трёхцветный. Вмиг растрепала когтями газету, с урчанием впилась в петушиную башку. Хвать за гребешок – и скрылась в два прыжка. Не Барбара ли Муртян спёрла Хозяйский закуп?!

– Слишком быстро… – хмурит фигурные бровки Анита. – Ладно, пойдём, Тимофеич.

– Уже определились с бесами? На какую букву? – Сапогов расслабился, вынул костяную ложечку изо рта. – На «С»? Сашка, Серёжка, Сенька?

– Пока не решила… – отвечает Макаровна.

Ни знака извне, ни озарения. Зловещая тишина в кладбищенской ауре.

Вот и памятник с выцветшей фотографией – подходящий алтарь для привлечения погостников. Ведьма раскладывает куски печёнки и заклинает магическим дактилем:

Сила бесовская шестиотрядная!В гости пришла к тебе ведьма нарядная.Горсти землицы, пригоршни песка!Дело нелёгкое – бесов искать!Остановилась, где кущи погуще,Бесы погостные – зело хитрющие!– Печень телячью я вам подношу,Стать на защиту мою попрошу!Нима!..

Новаторская поэтическая вариация замшелой причитки «Бесовская сила землю месила, ночлега просила, по миру скиталась да за мной увязалась…»

Ждут минут десять. Не отзываются погостники! Где же вы, Венька, Васька, Вовка, Витька, Ванька, Валька? Да хоть Костька, Климка, Кузька, Кириллка, Карпушка, Корнейка?..

Молчит кладбище, сцепило зубы, точно гложет его тупая боль. Знала бы Макаровна, что все погостные бесы, как крысы, ещё вечером сбежали с «тонущего корабля».

– А я могу пока Андреев присматривать? – начинает скучать счетовод.

Практик-традиционалист рекомендовал бы подойти к соимённой могиле, поднести алкоголь, топнуть левой ногой (только эти вибрации доходят до загробного мира) и сказать: «На кладбище-погосте спят-маятся кости! Да поднимется мертвяк Андрей для житья нового, пусть будет он мне слугой верным!..»

– Тимофеич, не гони коней! Ложку изо рта не вынимать! Меня во всём слушать! До трёх ночи – бесовская пора. Потом займёмся твоими мертвяками. Могилы закуклены, ничего ж не увидим!..

Макаровна так для собственного успокоения сказала. При правильном «интенсивном» заходе все захоронения «прозрачны»: кто и какого пола лежит, в какой стадии упокоенности, с информацией, от чего умер. Независимо от времени ночи. А нынче земля словно взбаламученный омут – ни глубины, ни дна не видать.

Может, присутствие счетовода, как чужеродного элемента, внесло свои досадные коррективы, и кладбище ощетинилось, как трёхцветная кошка? Или же третьим лишним оказался Безымянный в кармане сапоговского пиджака – устроил помехи, как магнит под компасом. Появись случайный свидетель, увидел бы, что Макаровна – как значок-переливашка: то красавица в фиолетовой накидке, то старуха. Конкретно барахлит у ведьмы оморочка. И Андрей Тимофеевич «мерцает».

Сбита с толку Макаровна. Это Сапогова всё устраивает. Он же не знает, как должно быть.

И тут посреди кладбищенской тишины:

Храни меня, Геката,От порчи и отката!Защиты от обраткиПрошу я у Гекатки!

Удивительно, мелодия и исполнитель выплыли из тишины настолько гармонично, что не вызвали внутреннего толчка или же испуга, – будто произошло что-то вполне ожидаемое: ждали с минуты на минуту гостей, и вот они позвонили в дверь…

С характерным патефонным пощёлкиванием опереточный тенор на пластинке выводит:

Любезная Геката!Вот серебро и злато!Встречай меня как брата,Прелестная Геката!

Ощущение, что запись довоенная. Уж очень специфичен голосок; такими фистулами пели когда-то про розы парка Чаир и прочие советские нежности.

Ведьма с неудовольствием оглядывает себя. Песня окончательно расколдовала оморочку, Макаровна снова старуха в рейтузах и переднике с ворованной шалью на плечах. Заодно вернулся в исходное состояние и Андрей Тимофеевич, только не заметил этого.

– Что ещё за номер?! – хмурится Макаровна. – Кого черти принесли?!

– Может, коллеги? – предполагает Сапогов, гоняя ложечку, как папиросу. – Тоже пришли за бесами или покойниками?

В ночи после закатаХрани меня, Геката,Прими же, Патронесса,Ты в жертву пекинеса!

Счетовод деликатно не комментирует, что Макаровна больше не Анита. Второй раз он видит подругу такой обескураженной и встревоженной. Причём на квартире у Клавы Половинки ведьма держалась лучше.

Поводов для беспокойства у Макаровны предостаточно. Штука в том, что, когда заходишь на кладбище в режиме некромимесиса, попадаешь в слой, особое кладбищенское измерение, где априори не может быть случайных посетителей, какие неизбежны при экстенсивном гостевом заходе. Вот там – да, можно и знакомых повстречать, для приличия обменяться даже вежливыми кивками, а в сторонку ругнуться, мол, занесла нелёгкая «единомышленника»…

Разгневалась Геката —Ужасная расплата!От мстительной ГекаткиБегу я без оглядки-и-и-и!..

Отзвучала песня, постукивает и шипит буксующая игла.

– Глянуть, что ли?.. – предлагает шёпотом Макаровна. – Кто там балу́ет?

Старики сворачивают с аллеи на тропку. Перед ними памятник из розоватого, в мясных прожилках мрамора. Крупные буквы с облетевшей позолотой: «САТАНА ИВАН ОЛЕГОВИЧ». Чуть ниже: «Дорогому Отцу, Мужу и Сыну» и годы жизни «1913–1968». И портрет покойного в технике контррельефа – волевой профиль в военной папахе.

Всё бы ничего, да ведь именно «Иваном Олеговичем» Сапогов пудрил мозги доверчивому Псарю Глебу, когда тот интересовался, о каком Сатане речь.

На скамейке у цветника патефон. Корпус деревянный, синий, внутренности никелированные. У тётки Сапогова был похожий – вятского завода «Молот». Кружится пластинка – апрелевский «гранд», не винил, а хрупкий шеллак.

Калитка гостеприимно распахнута.

– Олегович, значит… – бормочет Макаровна, заходя внутрь оградки. – Сатана…

– Я более нелепые фамилии встречал… – внезапно охрипшим горлом произносит Сапогов. – В бумагах у меня как-то проходил… Менциофис Бурцехопсович Штубздейнбрухнер! Вы простите, что я ложку вынул, просто с ней и не выговорить…

Макаровне не смешно. Пусть некромимесис не удался и «прозрачность» нулевая, но ведьме очевидно, что по энергетике могила – пустышка. Под цветником ни гроба, ни покойника.

Андрей Тимофеевич, в свою очередь, замечает, что патефоне отсутствует «тонарм» – кривулина с мембраной и иглой. Сломан, получается, агрегат. Как же он тогда проигрывал пластинку?

– И кто-то же его сюда притащил! – продолжает вслух рассуждать Сапогов. – Эй, отзовитесь!

Диск патефона остановился, выдохлась пружина.

– Может, за памятником спрятались? – и шутит, и трусит Андрей Тимофеевич.

Решившись, делает шаг, огибая стелу.

Минута, вторая, а счетовода нет с другой стороны! Да за это время можно барак обойти!

Макаровна не из робкого десятка, но её охватывает жуть.

– Тимофеич… – жалобно окликает. – Нарочно прячешься?

Ведьма не понимает, с чего ей привиделось, что Сатана – Иван Олегович. На стеле только инициалы «И.О.», чуть ниже даты жизни, эпитафия: «Дорогому Отцу…»

Трепеща от волнения, заходит за памятник и сразу натыкается на вздрогнувшего Сапогова!

– Вы чего?! – тот даже не понял, что отсутствовал для Макаровны несуразно долго.

Старуха вцепляется в счетовода и тянет за собой:

– Не надо обходить эту могилу! Длинная будет прогулка! – и прибавляет: – Вечная!..

– Это почему? – вяло сопротивляется Сапогов.

– Обещал же слушаться! Дурень! Моль! – с надрывом восклицает Макаровна. – Не выгорит сегодня ни с бесами, ни с Андрюшами! Сваливаем, и побыстрее!..

Сапогов сперва впадает в лёгкий ступор. Затем всё ж разворачивается, брюзжа:

– Ну, как скажете. У вас семь пятниц!..

А на скамеечке рядом с патефоном уже восседает субъект, обликом весьма похожий на мраморный контррельеф, только во плоти, – ясноглазый, улыбчивый. Роста, скорее, среднего, несколько полноват. Одет