Юдоль. Библиотекарь. Комплект из 2 книг - Михаил Юрьевич Елизаров

в ворсистый клетчатый костюм устаревшего покроя, узконосые штиблеты. Закинул ногу на ногу. На голове папаха, из-под которой выбился кокетливый чубчик. Больше никаких намёков на волосы – затылок бритый, виски тоже. Ощущение, что чубчик – декоративная часть папахи, как перо на шляпе.

Что-то не так с приветливым взглядом… Нет же бровей! Зато ресницы как у кокотки. И возраста не понять: на искусственном, точно у манекена, лице ни единой морщинки – гладкая однотонная кожа без румянца.

Увидев колдовскую парочку, ещё шире распахивает сияющие глаза. Раскручивает рукоятку патефона. Оттопырив мизинец с длинным, игольчато-тонким ногтем, ставит его на пластинку и белозубо оскаливается.

– Здравствуйте! – вылетает окрашенный характерным потрескиванием голос. – А я вас ждал!.. – Не прозрачный тенорок недавнего певца, а баритон профессионального конферансье. Губы при этом округло неподвижны, как раструб. – А вы ждали меня?!

Уже никаких сомнений, кто приветствовал Сапогова в телефоне на квартире Клавы Половинки! Андрей Тимофеевич, помнится, тогда крепко струхнул и трубку бросил, не дослушал.

Макаровна обморочной хваткой вцепляется в Сапогова. Ведьма понимает, что улыбчивый Некто явился не ради неё, а исключительно по душеньку счетовода, но от этого не менее страшно.

Сапогов тоже напуган, даже суёт ложку в рот, будто она может защитить:

– Вы Шатана?

Человек-патефон опускает ноготь на пластинку и хохочет, как артист в старом кино, – задорно и постановочно. Голова сильно запрокинута, но папаха, однако ж, не слетает, как приклеенная.

Точно неохватный кровельный лист на ветру гремит за спинами Сапогова и Макаровны:

– Аз есмь Сатана!..

Старики в ужасе оглядываются, но видят лишь колыхнувший кладбищенские тополя огромный силуэт, увенчанный бараньими рогами. Сапогов вспоминает ночное приключение с петухом и перекрёстком, когда воочию лицезрел демонического гиганта, оказавшегося придорожным столбиком и паровозным гудком.

– Не бойтесь! – успокаивает «патефон». – Он тоже не Сатана!

– А кто тогда?!

Макаровна отчаянно пихает Сапогова в бок. На кладбище нельзя говорить с незнакомцами! Это ж первое правило!

– Временно исполняющий обязанности! – отвечают со скамейки. – А я Л-Коммутатор! Да выплюньте эту дурацкую ложку! Что вы как маленький!..

– Коммутатор? – переспрашивает Сапогов.

Делает вид, будто рука ныряет во внутренний карман пиджака, чтобы спрятать ложечку. Вспотевшие пальцы счетовода сжимают Безымянный, как последний оберег.

– Смертушка-Хозяюшка!.. – молится Макаровна. – Владычица Жити-Нежити, Матерь Червей, Повелительница могил!.. – понимает, что перед ними не мертвяк, не бес, а настоящая Анти-Сущность.

– Сердце прихватило, любезный Андрей Тимофеевич? Таблеточку валидолу?

– Лэ – сокращённо имя или часть фамилии? – продолжает расспросы Сапогов, больше от страха, чем любопытства.

– Ну какое «Лэ», Андрей Тимофеевич, помилуйте! Вы же заканчивали и восьмилетку, и техникум. Грамотно произносить – «Эль». Как Эль-Регистан. Но в нашем случае не приставка к фамилии, а производственный индекс выпуска. Упоминать его не обязательно, к чему нам формальности, верно?!

– Вы человек или прибор? – бестактно лепечет счетовод.

– Я – Коммутатор! – тот снова хохочет и опускает ноготь на пластинку.

Шипение, треск… Изо рта-раструба дребезжит разухабистый джаз-банд. Оркестрик вульгарен, но хорош. Кого там только нет: саксофон с поросячьим прононсом, гавайская гитара, контрабас, скрипка, обезьяньи литавры.

После недолгого проигрыша под солирующее трескучее банджо вступает исполнитель:

Всевышний был и весёлым и грозным,Назвал Уныние тяжким грехом!И завещал людям религиозным:Безумцы! Думать нельзя о плохом!Кто унывает, не дружит тот с песней!И строить будет спустя рукава!И в тяжких муках почит от болезней,Добычей сделавшись Лу-ука-во-ва!

Голос простенький, с одесским акцентом, но это не портит впечатления, а добавляет комичности и сердечной лёгкости. В конце каждого куплета ударяет звонкий пастуший хлыст, после чего уморительнейший йодль имитирует жалобный визг, будто и впрямь кому-то досталось.

Ладно бы сама песня, так ещё Коммутатор выделывает невообразимые па штиблетами, шевелит ушами, сгоняет зрачки к носу. Кладбищенский пейзаж включил светомузыку – могилы в такт мигают, как разноцветные лампочки. Пританцовывают надгробия и кресты. Над верхушками тополей, где недавно скрылся щепетильный демон, появляются и исчезают его исполинские рога – тоже пляшет!

Андрея Тимофеевича от волнения разбирает истерический смех, настолько заразительный, что, глядя на счетовода, сперва хихикает, а затем звонко кудахчет Макаровна – громко, почти неприлично. При этом глаза старухи полны ужаса. Она лучше Сапогова понимает, что это хохочет «Ад Всесмехливый», о котором предупреждают в церквях на третью седмицу Пасхи.

Сказал Создатель, весёлый и древний!..Тысячелетий прошла череда,Ещё хоть как-то бодрились деревни,Но приуныли большие города.Там население сплошь полагало,Что Бог – мышления вздорный кульбит.Их почему-то вообще пугало,Что Бог не умер, а зверски убит!..

Приподнят воспроизводящий ноготь, безумная кладбищенская пляска потихоньку сходит на нет. Только Сапогова и Макаровну сотрясают невротические спазмы.

Пластинка точно не долгоиграющая, но Коммутатор, не меняя стороны, не подкручивая заводную рукоять, возобновляет беседу.

– Известно ли вам, уважаемые Андрей Тимофеевич и Анита Макаровна, что смех – традиционная профилактическая магия против вторжения смерти? В культурах самых различных народов, в том числе у славян, присутствует разновидность ночного бдения над покойником: «смехование»…

Сапогов стискивает Безымянный, едва контролируя подкатывающую тошноту. Макаровне тоже кажется, что её вот-вот вывернет, под седой копной чудовищные «вертолёты», как у трезвеющего пьянчужки.

– Человек в системе мифологического мышления носит знаковый характер, – уютно потрескивает Коммутатор. – «Умерший» – тот, кто разрушился как социальная и психосоматическая целостность. Всякий погребальный обряд представляет собой работу коллектива над превращением поломанного сородича в «правильного» мертвеца. «Смехование» – последовательный этап реконструкции «знака».

Коммутатор, похоже, издевается над перепуганным старичьём: одна вообще без образования, другой – со средним специальным. Да они половины слов не поняли и заодно квазинаучной подачи!

Впрочем, следует отдать должное чарующему голосу. Не в обиду тому же диктору Кириллову и даже непревзойдённому Левитану, тембр, манера подачи, культура артикуляции у Коммутатора на порядки выше – просто небо и земля!

– Ключевое отличие живого человека от умершего – молчание последнего. «Смехование» – намеренная провокация, что пытается поколебать немоту смерти. Травить байки, шутить у гроба – проверка мертвеца на устойчивость: а вдруг засмеётся!..

Андрей Тимофеевич блюёт вечерней вермишелью вперемешку с чаем. Прям на могильный цветник, благо там одни иссохшие сорняки. Разумеется, в рвоте никакой сатанограммы.

Коммутатор делает вид, что не замечает конфуза:

– Все оккультные практики «смертвления» и прочий некромимесис могут помешать серьёзному разговору. Пришлось, дорогие мои, ритуально вас «оживить»!

– Юдоль! – клокочет и булькает счетовод. – Юдоль-Юдоль!..

Что такое Юдоль?!

– Полегчало? – улыбается Коммутатор. – А теперь смело вытаскивайте руку из пиджака! Никто не собирается отнимать у вас палец! Как и оспаривать милейшую претензию на право называться Сатаной…

– Аз есмь Сатана! – доносится из-за деревьев. – Аз! Аз! Не он!..

– Да замолчишь ты?! – шутливо шикает на демона Коммутатор. – Андрей Тимофеевич, расслабьтесь! И вам, и Аните Макаровне в моём присутствии ничего не угрожает. И с Юдолью тоже не возникло бы никаких вопросов, если бы вы не отдали кладбищенский гвоздь мальчишке!..

– Какой гвоздь? – не сразу вспоминает Сапогов. – Ах, тот самый…

– Тимофеич! – лепечет Макаровна. – Не слушай его! Это же и есть Сатана! Отец лжи!

– Аз есмь Сатана! – зычно вопит обидчивый демон.

– Не прощаемся и уходим, Тимофеич!..

– Опять двадцать пять! – Коммутатор обаятельно смеётся. –