Голодный прилив - Амитав Гош

Канаи эти вмятины показались такими же бесформенными, как и прежде.

— Ничего не вижу, — признался он.

— И не сможете. — Фокир поднял голову и улыбнулся. — Вы слишком далеко. Нужно выйти из лодки. Идите сюда и посмотрите. Увидите, откуда он пришел. — И он показал вверх по склону на мангровый заслон, нависающий над ними.

— Ладно, я иду.

Канаи приготовился спрыгнуть, но Фокир остановил его:

— Нет, погодите. Сначала закатайте штаны, а потом снимите сандалии, не то потеряете их в иле. Тут лучше босиком.

Канаи сбросил сандалии и закатал до колен брюки. Затем, свесив ноги через борт, прыгнул и тут же увяз. Тело резко дернулось вперед, и он торопливо ухватился за лодку, опираясь на борт, — упасть в грязь было бы слишком унизительно. Он осторожно вытянул правую ногу из ила и поставил чуть впереди. И вот так, по-детски переступая шаг за шагом, сумел добраться до Фокира без происшествий.

— Смотрите, — показал Фокир. — Вот это когти, а это подушечки. — Он обернулся к склону: — А вон там, видите, вон там он шел, мимо тех деревьев. Может, прямо сейчас наблюдает за нами.

Насмешливая нотка в его голосе задела Канаи. Он выпрямился и резко бросил:

— Чего ты добиваешься, Фокир? Пытаешься напугать меня?

— Напугать вас? — продолжал улыбаться Фокир. — Но чего вам пугаться? Разве я не говорил, что сказала моя мать? Человеку с добрым сердцем нечего здесь бояться.

И, вернувшись к лодке, Фокир пошарил под навесом. Канаи увидел, что он достал свой даа.

Когда Фокир двинулся к нему с клинком в руке, Канаи рефлекторно отшатнулся.

— Зачем это? — спросил он, с трудом отводя глаза от блестящего лезвия.

— Не бойся, — успокоил Фокир, — Это для джунглей. Разве ты не хочешь пойти посмотреть на того, кто оставил эти следы?

Даже в этот момент растерянности Канаи сумел заметить — настолько стойкими были профессиональные привычки, — что Фокир теперь использует иную форму обращения по отношению к нему. От уважительного апни, которое звучало раньше, он перешел к тому же непринужденному «туи», с которым Канаи обращался к нему, как будто, ступив на остров, они поменялись местами.

Канаи посмотрел на непроницаемый мангровый заслон впереди и понял, что идти туда с Фокиром было бы безумием: нож может выскользнуть из рук, да все что угодно может случиться. Рисковать не стоило.

— Ну нет, — покачал головой Канаи, — я не стану больше играть с тобой в эту игру, Фокир. Я хочу, чтобы ты отвез меня обратно на бхатботи.

— Но почему? — рассмеялся Фокир. — Чего ты боишься? Разве я не сказал? Такому человеку, как ты, здесь нечего бояться.

Канаи, шагнув в ил, заорал через плечо:

— Хватит молоть чепуху. Ты, может, и ребенок, но я точно нет…

Внезапно земля словно ожила и обхватила его лодыжку. Глянув вниз, он увидел, что какой-то побег петлей обвился вокруг ноги. Теряя равновесие, Канаи попытался сделать шаг, но ноги будто двинулись в другую сторону. Прежде чем он успел среагировать, влажная грязь шлепнула ему прямо в лицо.

Сперва Канаи совсем не мог пошевельнуться — тело словно засунули в гипсовую форму. Он хотел было осмотреться, но обнаружил, что ничего не видит, грязь превратила стекла его очков в непроницаемую повязку. Он содрал очки, и они тут же пропали из виду. На плечо опустилась рука Фокира, но Канаи стряхнул ее и попытался самостоятельно встать на ноги. Однако вязкий ил всасывал в себя, и высвободиться никак не удавалось.

Он увидел, как улыбается Фокир:

— Я же предупреждал, будь осторожнее.

Кровь бросилась в голову Канаи, и изо рта полились ругательства:

— Шала, банчод, шуурер бачча[132].

Гнев хлынул с атавистической взрывной силой, поднимаясь из тех источников, само существование которых он отрицал: недоверие хозяина к прислуге, кастовая гордость, презрение горожанина к крестьянам, антагонизм города и деревни. Он думал, что очистился от этих осадков прошлого, но ярость, с которой они из него извергались, подсказывала, что они лишь спрессовались в крайне нестабильный и взрывоопасный слой.

В прошлом Канаи бывали случаи — слишком много, — когда он видел, как клиенты примерно таким же образом теряли самообладание, когда злоба выталкивала их за пределы личности, перенося в состояние, в котором они буквально были «вне себя». Это определение вполне уместно — эмоции были столь сильны, что почти выплескивались за физические границы тела. И почти всегда, независимо от непосредственной причины, мишенью их гнева был он сам — переводчик, посредник, секретарь. Он был спасательным кругом, который держал их на плаву в потоке непонимания; бессмысленность, окружавшая их, становилась, так сказать, его виной, поскольку он был единственным опознаваемым ее элементом. Канаи старался пережить эти взрывы, говоря себе, что это обычный профессиональный риск, «ничего личного», просто его работа порой делает его олицетворением непостижимости самой жизни. И тем не менее, несмотря на все свои знания подобного феномена, он бессилен был остановить поток брани, льющийся сейчас из его собственных уст. Когда Фокир протянул руку, чтобы помочь, он отшвырнул ее:

— Отвали от меня, свинячий сын, пошел вон!

— Что ж, ладно, — сказал Фокир. — Сделаю, как ты просишь.

Вскинув голову, Канаи мельком увидел глаза Фокира, и слова застыли у него на губах. В профессиональной жизни Канаи было несколько эпизодов, когда во время перевода рождалось мимолетное ощущение, будто он переносится из своего тела в другое. В каждом случае сам инструмент языка переживал преображение — из барьера, из разделяющего занавеса он превращался в прозрачную пленку, призму, которая позволяла смотреть на мир глазами другого, осознавать бытие разумом, отличным от его собственного. Эти моменты всегда настигали непредсказуемо, без предупреждения или видимой причины, и ни единая нить сходства не связывала их, за исключением того, что всякий раз он работал переводчиком. Но сейчас-то он не работал, однако именно это чувство охватило его при взгляде на Фокира. Его собственное зрение как будто преломлялось в этих непроницаемых, нечитаемых глазах, и он видел не себя, Канаи Датта, а целую толпу людей — воплощение внешнего мира, тех, кто уничтожил деревню Фокира, сжег его дом и убил его мать; он стал символом того взгляда на человека, в котором люди, подобные Фокиру, ничего не значили, чья ценность была меньше ценности животного. Видя себя такими глазами, Канаи абсолютно точно понимал, почему Фокир хотел бы его смерти, — но точно так же понимал, что ничего такого не будет. Фокир привез его сюда не потому что хотел его гибели, но потому что хотел суда