То, что делает меня - Ида Мартин

Подниматься Тифон не торопился. Лежал навзничь на холодном грязном асфальте, закрывшись локтем, с мотоциклом на ногах.

Выезжающая со двора «Волга» помигала фарами. Мелкие дождевые капельки заблестели в их свете. Но он не пошевелился.

Я подошел и сел рядом на корточки.

– Давай вставай. А то вдруг полицию вызовут.

– Пусть вызывают, – пробормотал он из-под руки. – Я уже больше не могу. У меня никаких сил.

Его грудь часто поднималась, плечи короткими рывками подрагивали.

Я подождал немного. Любого человека неприятно застать в таком состоянии, но видеть плачущим Трифонова было особенно дико. Он с силой кусал губы, чтобы через боль вернуть самообладание, но это не помогало.

Теперь, видя столь сильное его отчаяние, я понял, что произошло в парке. Он намеренно хотел упасть в моих глазах, чтобы я сам отвернулся от него как от последней сволочи. Тогда, в Башне, пребывая в слепом бессилии, я прижег себе запястье сигаретой, он же пытался прижечь что-то внутри себя через ненависть, пробуждаемую в других по отношению к себе. Какая-то ноющая заноза сидела в нем и бесконечно терзала.

Сердце сжалось. Я, наверное, слишком сильно успел к нему привязаться. Но жалость ему совершенно точно была не нужна, а я боялся ее показать.

«Волга» посигналила.

– Пойдем, – я попытался убрать его руку с лица. – Ты просто напился. Мама говорит, что пьяные слезы – это грошовые драмы.

– Если с Зоей что-то случится, я не переживу. Мне и так казалось, что я умираю, а теперь просто лечу в пропасть. Понимаю, нужно что-то делать, но такой ужас перед глазами, что ничего не соображаю.

– Ты просто напился, – повторил я. – Протрезвеешь, придумаем что-нибудь.

– Я же ее так люблю. Так сильно. Если бы ты знал. Если бы кто-нибудь хоть капельку это понимал. Я же всех, на хрен, убью. И дядю Гену этого, и Ярова, да плевать. Я всех найду. Каждого. И не дай бог хоть как-то обидят ее. Она же такая… Ее нельзя обижать. Она самый дорогой мне человек.

Тифон замолчал и снова принялся шмыгать под локтем.

– Если тебя заберут, то никого ты убить не сможешь, – сказал я, все-таки отрывая его руку от лица.

Он зажмурился. Слезы из уголков глаз стекали по вискам.

Из «Волги» вышел водитель.

– Все, поднимайся. Валим.

Уцепившись за мою ладонь, он неуверенно встал, и мы двинулись в сторону нашего дома.

Разодрав коленку, Тифон шел медленно, немного прихрамывая, а осчастливленный Дятел катил мотик позади нас. Еле удерживал, но катил.

– Знаешь, когда я понял, что люблю ее по-настоящему? – он снял бандану, вытерся ею и немного пришел в себя. – В двенадцать. Нам было двенадцать. Произошла одна ужасная история. До сих пор снятся эти сны. Лето, жара, я выхожу во двор, а Зои, которая ждала меня на лавке, нет. И я понимаю, что случилось что-то страшное, и начинаю ее искать. Бегаю повсюду, ищу-ищу, но найти не могу. Никогда во сне ее не нахожу. Никогда. Каждый раз просыпаюсь в жуткой панике и только потом вспоминаю, что на самом деле нашел ее. Удивительно просто. До сих пор не верится, что нашел. Сначала босоножки, а потом остальное.

– Я знаю, – сказал я. – Мне Зоя рассказывала.

– Это самый мой страшный страх. То, что ее нет. Что она пропадает. Я сейчас в кошмар свой провалился. Понимаешь? Каждый лист на земле вижу, каждое дерево, платье ее такое бирюзовое, и потную лысину того маньячины. Знал бы ты, сколько раз я его убивал в своей голове. И всякий раз по-новому, самыми страшными и жестокими способами. Если бы я тогда не успел, то Зои бы уже не было. Моей Зои, с которой мы с первого класса. Которая всех любит и жалеет. Даже пауков если в доме видит, то ловит и на улицу выпускает. Если бы ты знал, как я ее люблю.

Последние слова он произнес с таким жаром, что меня обожгло.

– Почему же ты разрешил мне встречаться с ней? Я ведь видел, как тебе плохо, но никак не мог понять отчего.

– Ненавижу себя за это. Это то, что ломает меня. Все во мне ломает. Понимай как хочешь, – его голос предательски оборвался. – Я иногда себе такое представляю. Что мы вместе. Ладно. Часто представляю. Что могу выразить все, что чувствую к ней, так, чтобы почувствовала и она. Чтобы поняла, как ошибается насчет меня. Прихожу к ним в пятницу вечером и сижу до упора, до ночи, потому что никак не могу себя выгнать, представляя, чем все обернется, если я отпущу себя. И как это может сорвать мне крышу. Я себя знаю. Я же такой. Если это отпустить, то дальше контролировать будет ничего невозможно. Поэтому лучше не начинать. Я и так чуть не сдох от ревности к тебе. И не вздумай мне ничего рассказывать!

– Да особо нечего рассказывать.

– Вот и молчи. И про Ярова не хочу знать. Пускай она назло мне это делает, но от одной мысли, что он к ней прикасается, становится невыносимо. Я тупо устал. Понимаешь? Зоя права в том, что это нужно вырезать. Ты не представляешь, как я устал. Не знаю, что делать. Очень тошно, – снова вытер банданой лицо. – На школу плевать. Даже хорошо, что можно в нее не ходить, иначе бы точно кого-то из них убил.

Он остановился и присел на корточки. Подышал глубоко, и мы пошли дальше.

– Для чего весь этот контроль? Это из-за того, что тебе мама запрещает с кем-то встречаться?

Он досадливо поморщился:

– Типа того. Я ведь ее тоже люблю. У нее просто так жизнь сложилась, и она считает, что глупостей наделала. Увлеклась очень. Помнишь, я тебе про алкаша рассказывал? Отца своего. Так вот, он мне не родной отец. У нее по молодости кто-то другой был. Подробностей не знаю, хотя и пытался выяснить. Знаю только, что она до сих пор любит его и винит, что жизнь не сложилась. Короче, несчастная она. Неприятно на все это смотреть. И слушать неприятно. Мать у меня хорошая, обидно за нее. Вот и сейчас знаю, что ей очень нравится этот мужик, с которым она встречается. Но ужасно боюсь, что он ее использует, почти уверен. И когда у него это пройдет, она снова будет униженной и несчастной. Уж в ком-то она должна быть уверена наверняка. Понимаешь?

Мы остановились возле моего подъезда.

– Мне кажется, ты очень сильно запутался. У тебя все в кучу.

– Тренер говорил: только наступив на самого себя, только с