То, что делает меня - Ида Мартин

Дятел подкатил мотик, и мы замолчали. Оставлять Тифона одного было неправильно, а домой его привести я не мог, хотя Дятел несколько раз об этом на ухо шептал. Пришлось импровизировать.

– Короче, идем сейчас в гости, только ты веди себя нормально, ладно? – я пригладил ему волосы, немного отряхнул от грязи. – Протрезвеешь, поедешь к себе. А завтра будем Зою искать.

Мы поднялись на пятнадцатый этаж, я позвонил. Вениамин Германович открыл почти сразу и, увидев нас, приветливо воскликнул.

– Юные боги! Какими судьбами?

– Я вот это, вам тут это… Ганимеда привел, – оправдываясь за столь наглый визит, сказал я.

Вениамин Германович критично оглядел перепачканного, с разбитой коленкой, немного пошатывающегося Тифона. И я уж было подумал, что не пустит, но затем он широко и весело улыбнулся:

– Да это и не Ганимед вовсе, а Дионисий собственной персоной!

Глава 29

Вениамин Германович быстро вошел в ситуацию. Пригласил нас на кухню, наварил крепкого кофе и поинтересовался, хотим ли мы поговорить о чем-то конкретном, а услышав, что зашли «так просто», принялся в красках пересказывать сюжет своего нового романа о большой любви.

Минут через десять появилась Джейн и позвала меня к себе в мастерскую. Я испугался, что заставит раздеваться, но она попросила просто посидеть, чтобы кисти рук своему Ганимеду дорисовать. Это было несложно.

Художница оказалась разговорчивой и веселой. Много болтала о своей работе и картинах, в которых я ничегошеньки не понимал. Провел у нее минут тридцать, а когда вышел, Вениамин Германович оживленно беседовал с Тифоном на кухне, и я остановился в темной гостиной, невольно прислушиваясь.

– Это как навязчивая идея. Как одержимость, – увлеченно говорил Вениамин Германович. – Закрываешь глаза и видишь ее всю, словно она здесь, рядом с тобой находится. В мельчайших деталях…

– Это точно, – перебил его Тифон. – Я даже знаю, что у нее на левой руке двадцать семь родинок, а на правой тридцать одна.

– И все время хочешь быть вместе. Постоянно. Каждую минуту, каждую секунду, каждое мгновение, – продолжал какую-то свою мысль Вениамин Германович.

Но Тифона так и подмывало:

– Вот-вот. Летом, когда она на даче жила, я к ней иногда приезжал, чтобы просто посмотреть и рядом побыть. Она не знала. Потому что сразу бы поняла, что я больной. А еще я, знаете, как гадко делал? Набирал ей в домофон по несколько раз и молчал. Она пугалась и звонила мне же, жалуясь, что ей страшно, и я приходил спасать.

Он едва слышно засмеялся.

– Ну, знаешь, это вполне нормально, – тон Вениамина Германовича потерял прежнюю увлеченную высокопарность. – Обычный шизоидный синдром. Так всегда во время любви и бывает.

– И что же с этим делать? Я столько всего перепробовал. Отпускает только на время, а потом опять.

– А зачем что-то делать?

– Но меня это убивает.

– Тебя убивает собственное сопротивление. Зачем, если ты ей тоже нравишься?

– Затем, что она мой друг, и я ее уважаю.

– Ах вот оно что… Она твой друг, но ты при этом сосчитал все родинки на ее руках, – Вениамин Германович вдруг громко расхохотался.

– Что? – отозвался Трифонов обиженно и немного с наездом. – Да просто вся эта любовь ничем хорошим никогда не заканчивается. Она как выпивка или наркотики, сначала вроде ловишь кайф, а потом наступает отходняк, ломка, и ты уже не человек. Люди затаивают обиды, предают, бросают, стараются сделать как можно больнее друг другу. Поэтому я считаю, что дружба важнее.

– Вот сравни два предложения: «Их любовь связывала дружба» и «Их дружбу связывала любовь». Как бы я не менял местами эти слова, всякий раз ты понимаешь, что речь идет о том, что кто-то кого-то любит. Полюбить человека, с которым дружишь, вполне естественно, а вот превратить всего лишь в друга того, кого любишь, невозможно. Что бы ты себе не воображал.

– Если у человека достаточно силы воли, то он вполне способен сдерживать и контролировать любые свои чувства.

– Тебе что, свою силу воли девать больше некуда? – фыркнул Вениамин Германович. – Да ты вообще знаешь, что такое сила воли? Это тебе не ошейник, намордник или кандалы. Воля, к твоему сведению, синоним свободы. Только вдумайся! Сво-бо-ды! А сила означает способность отстаивать право на эту свободу. Понимаешь? Сила воли предназначена для того, чтобы двигать корабль к цели, а не удерживать его на якоре у пристани. Оставаясь на месте, никуда не приплывешь.

Вениамин Германович умолк. Мне было жутко любопытно посмотреть на выражение лица Тифона.

– Не знаю, – он чиркнул зажигалкой. – Нужно переварить. Главное теперь, чтобы Зоя нашлась.

Я полночи думал о Трифонове и обо всем, что произошло. Вспоминал сцену в парке, его слезы, признания и внимание, с которым он слушал писателя. Не знаю, насколько прав был Вениамин Германович в отношении Тифона, но твердо решил, что должен сказать бабушке, что не люблю овощи.

В какой-то мере я чувствовал свою вину и глупость, что не поговорил нормально с Трифоновым тогда, когда он возил меня на ЛЭП. Я был настолько осчастливлен возможностью встречаться с Зоей, что не стал озадачиваться разбитыми кулаками, хотя и видел, что он не находит себе места. Он пропал на всю неделю каникул, а я и не задумался почему. Даже в Башне, когда Зоя умоляла его простить ее, я должен был сообразить, что он чувствует. Попытаться все прояснить, а не бросаться. Пусть он и не послушал бы, но попробовать стоило. Я ждал от него дружбы, а что сделал сам? За все время я не пытался узнать о нем что-то, кроме того, что он сам показывал. Ведь мы ни разу не говорили по душам, хотя он был готов. Вспомнились разговоры в детском саду и у него на кухне, когда он про мать спрашивал. Я же видел, что он ищет какой-то ответ, какой-то выход. К Лехе, ясное дело, он не прислушивался, уж слишком легко тот относился ко многим вещам, а вот Зоя знала, как ему плохо, и поэтому пришла в Башню. В тот раз не из-за себя. А из-за него. Потому что любит.

– Иди попей теплого молока, – громко прошептал Дятел. – Хватит изводиться.

– Ты чего не спишь?

– Я слышу, как ты не спишь, и тоже заснуть не могу.

Пришлось сходить и погреть две чашки молока.

С самого утра мы с Тифоном