Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

Вскоре наступила тишина. Асия зажгла лампу. Мать несколько успокоилась после обычных расспросов о здоровье и жизни. Женщины познакомились. И только тогда Асия сказала маме, что я отправляюсь в большой путь.

— Я совсем не собираюсь мешать дочке, милая. Вы же не хотите ей плохого. Я понимаю, вы люди государственные, не то, что мы! Но и мы, темные, знаем, что эта новая власть помогает женщинам. Я приехала не для того, чтобы возвратить дочку в родной аул. Мне просто хочется поглядеть на нее и успокоить себя. Ведь я ее родила и мне ее жалко! Но задерживать девочку не буду, отправляйте ее, как решили.

— Рассвета еще ждать долго. — Асия взглянула на часы-браслетку. — Как вы хотите: посидим или приляжем?

— Приляжем лучше. Только разреши мне лечь рядом с моей Бопаш, как ее называл, бывало, отец.

Мы вдвоем легли на мою постель и так тесно прижались друг к другу, словно слились в одно тело. Никогда мы так не сливались с тех уже далеких дней, когда мать носила меня в своем чреве. Как незабываемо хорошо чувствовать себя в руках родной мамы.

Проснулись мы от шороха.

— Асия! — послышался тихий голос.

— Ау! — откликнулась она.

— Это я, Еркин. Уже рассветает…

— Они, наверное, еще спят.

— Пора бы их разбудить. И лошади и спутники готовы.

— Да мы уже проснулись, — сказала мать.

— Пора собираться, — торопил Еркин. — День, должно быть, будет жаркий. Солнце закатилось при ясном небе. Выезжать надо пораньше. Пока прохладно — можно уехать далеко. А то лошади сразу начнут обливаться потом.

Еркин, обращаясь к моей матери, вспомнил прошлую ночь:

— Ночной плач — к дальней дороге, женгей. Нам самим было грустно. У нас ведь тоже были отцы и матери, у нас тоже есть свои дети. Каждый плачет от своего горя, как говорят в народе. Но у тебя сорвались с языка слова, которые расслабляют душу. Не надо так поступать сегодня.

— Избави боже! — отвечала мать. — Я не буду накликать на своего ребенка беду. Я уже отгоревалась и не заплачу сегодня.

— Спасибо вам, женгей!

И Еркин вышел, словно желая дать нам возможность пошептаться наедине. Вслед за ним покинула юрту и Асия.

Мы остались вдвоем с матерью, и вновь не могли оторваться друг от друга. Она, наверное, испытывала те же страдания, когда в муках рождала меня. Я чувствовала дрожь в теле, биенье материнского сердца.

Мы долго-долго были бы рядом, если бы снова в юрту не вошел — на этот раз решительно и шумно — Еркин. Его голос разделил нас, как нож отделяет пуповину…

…Я стала собираться в путь!

Баршагуль заботливо приготовила чай. Но до чая ли мне было! Я уже торопилась сесть в телегу, потому что у меня не было сил. Я взглянула на маму. Она притихла, как туча перед проливным дождем. Кровь отхлынула от ее лица, и оно стало бледным, желтоватым…

…Утром, едва рассвело, перед юртой уже стояли две пары запряженных лошадей. В одной телеге должны были ехать Балкаш с женой и я. Меня вели под руки Баршагуль и Асия. За мною шла мама в сопровождении двух женщин… Я обняла ее на прощанье и беззвучно заплакала. Мама не дрогнула, не зарыдала. Она стояла неподвижно, словно окаменевшая, и у нее хватило последних сил тихо произнести только обычные краткие слова:

— Счастливого пути, светик мой!

Она коснулась губами моей щеки и не тронулась с места. Уже садясь в телегу, я увидела, как ее лицо подернулось рябью. Так дрожит молоко, готовое вот-вот закипеть. И мне показалось, этот жар может пролиться и на меня.

И вот мы тронулись! Дернулись, натянулись вожжи. Застоявшиеся кони рванулись вперед!

— Доброго пути! — в один голос выдохнули провожающие. Слезы застилали мне глаза. Фигуры остающихся расплывались, словно в тумане. Лошади бежали быстро, и я никого не видела отчетливо. Я только угадывала сквозь туман скорбный облик матери.

— Прощай, бедная моя мама!

Губы мои пошевелились, чтобы произнести эти слова. Их я вымолвила только сердцем.

ВОЛКИ В СТЕПИ

Я покинула Красную юрту почти в беспамятстве. Сказалось все сразу: и душевная боль во время прощанья с мамой, и тревожные бессонные ночи, и даже то, что я осунулась, похудела, стала, кажется, похожей на скелет.

Телега подпрыгивала на выбоинах степной дороги, узкой, как тропинка. Временами я забывалась, дремала и наконец совсем лишилась чувств. Я сидела между Жаныл и Балкашем. Качнувшись, чуть не свалилась с телеги.

— Ты уже не можешь, Батес, сидеть одна, придвигайся ближе ко мне, я тебя поддержу, — сказал Балкаш и обнял меня.

Помню только, как я послушно прислонилась к нему и сразу же заснула.

…Я открыла глаза оттого, что кто-то меня тряс и звал по имени. Солнце уже приближалось к полудню. Телеги наши стояли. Мои спутники прогуливались рядом. На телеге оставались только мы вдвоем: я полулежала в руках Балкаша.

— Ты спишь слишком крепко, — сказал мне Найзабек. — Мы уже далеко отъехали от аула. Сколько с той поры прошло времени! Сходи с телеги, разгони сон. Видишь, мы приехали в урочище Каска-Булак, умойся холодной водой, и сон как рукой снимет.

— Довольно тебе обнимать девушку! — Жаныл не очень одобрительно посмотрела на мужа, который все еще поддерживал меня. — Никак ты не можешь оторваться от своей любимицы.

Мне послышалась в ее словах ревность, и это так удивило меня, что сон мигом рассеялся.

Я осмотрелась вокруг. Место для отдыха было выбрано в затишье, в устье степного оврага. Из каменистой ложбинки редкими струями вытекал родничок. Вода стекала в неглубокую песчаную впадину, равную, примерно, основанию торты. Вода была удивительно прозрачной и пузырчатой. Точь в точь, как в роднике и водоеме Кайнар в окрестностях нашего Бузаукопа.

Помню, байбише Каракыз сердилась на нас, малышей. «Смотрите, вас еще захлестнет вода», — бурчала она, когда я вместе со своими сверстниками купалась в Кайнаре.

Так живо встали передо мной эти картины аульного детства, что я побежала к песчаному бережку и стала сбрасывать с себя верхнюю одежду.

— Ой, Батес, ты серьезно решила купаться? — услышала я чуть насмешливый голос Нурбека. И, сразу смутившись, я быстро оделась.

— Я догадался, Батес вспомнила свое детство. Как она любила купаться в Кайнаре на жайляу, — сказал Балкаш. — Я часто видел ее там маленькой.

— Ты, оказывается, знаешь ее с самого детства. — В этих словах Жаныл было столько злости, что Балкаш запнулся и замолчал. Снова она почувствовала ревность. То же