Коннемара - Николя Матье

– А?

– Эта женщина.

– Так. Никто. Она сама за мной пришла. Я ни о чем ее не просил.

Больше ничего выяснить не удалось.

Назавтра он обнаружил отца на том же месте, рядом с этой незнакомкой, сидевшей сложа руки на животе. Сегодня они прибавили звук приемника – слушали дебаты по делу Франсуа Фийона и его жены[6]. Кристоф решил расспросить кого-нибудь из персонала.

– А, это мадам Дидье. Она любит приглашать к себе других постояльцев.

– И чем они занимаются?

– Да ничем. Просто проводят время.

С тех пор Кристоф почти ежедневно заставал отца в комнате этой женщины, так что им пришлось познакомиться. Она всю жизнь прослужила в налоговой – сначала в окрестностях Парижа, затем в Гарде и под конец – в Эпинале, занимала ответственные должности, чем до сих пор гордилась. Женщина с крепкими, как колонны, ногами, кокетливая, она отказывалась ходить в тапочках и всегда имела тщательную укладку. На прикроватной тумбочке в серебряных рамочках выстроилась вся ее семья: люди за сорок, подростки, совсем малыши. Фотографии мужа, однако, не было.

– И о чем вы разговариваете днями напролет? – спросил Кристоф.

– Ни о чем особенном, – отвечал отец. – А как Габриэль, что нового?

– Ты же знаешь, он у матери.

– Да, конечно.

Отец и мадам Дидье и в самом деле слушали радио, чаще всего общенациональное. Ничего предосудительного. Теперь Кристоф мог навещать отца реже.

* * *

В жизни его друзей происходили не менее эпохальные события. Грег с Дженнифер все-таки решили рожать, что сильно расстроило беднягу Марко.

– У тебя крыша поехала! – стонал он, представляя, что за жизнь ждет его друга.

– Что поделать, – отвечал Грег, подзуживая приятеля.

Роды ожидались в июле, а пока Дженнифер занялась распределением задач. Грег должен был найти трехкомнатную квартиру, чтобы разместить все семейство, включая Биляля, который принял новую ситуацию в штыки. А Дженнифер взяла на себя собственно организацию торжества.

– Как вообще можно жениться! – восклицал Марко, в ужасе от подобного легкомыслия.

И правда, не укладывалось в голове, как Грег, этот переросток, до сей поры крайне безответственный и до сих пор живший вместе с мамой, в одночасье повзрослел. Он ходил в автошколу, изучал теорию, работал по ночам, чтобы подзаработать, бродил по сайтам подержанных тачек. Впервые в жизни его планы простирались дальше ближайших выходных, и он, главный раздолбай в их троице, в итоге оказался самым серьезным. Однако этого было недостаточно, чтобы снять квартиру, когда сбережений ноль, а залог требуют за два месяца вперед.

– Я могу немного добавить, – сказал Марко. – Хотя вся эта затея – бредятина.

Грег повернулся к Кристофу.

– Мне сейчас сложно, – сказал тот.

Конечно, отец в учреждении, ребенка забрали, на зарплату не особо разгуляешься. Грег с Марко воздержались от комментариев. А потом, следуя своей неуклюжей логике, Грег сунулся с вопросом:

– А как твоя подруга?

– Кто?

– Ну ты же рассказывал, как там у вас продвигается?

– Все так же.

Но Грег настаивал:

– Она разводиться собирается?

– В процессе.

– Может, она приедет?

– Куда?

Кристоф ничего не мог поделать – такие вопросы казались ему скрытой подколкой. Вероятно потому, что их с Элен отношения утратили былую незамутненность.

Сначала все казалось так просто. Встречи в отеле с пяти до семи, постоянная переписка, новизна, секс, как в юности, тело, которое открываешь заново, весь этот сладкий процесс, когда подлаживаешься друг к другу, движение за движением, и вот наконец идеальное совпадение, в позах, в передышке, трепетание от поцелуев, когда вы лежите, бессильно вытянувшись под одеялом, и слова текут изо рта в рот, ноги сплетены, спина в поту.

Были у них тайные местечки и спонтанные встречи, и ожидания, или вдруг, осмелев, они заскакивали в деревенский ресторанчик или придорожное кафе со славной кухней. А потом ужин с морепродуктами и целая ночь в чудесном отеле в немецком Шварцвальде, и первый похмельный утренний секс, когда не решаешься целоваться из-за ужасного дыхания, но тело знает, чего хочет. Они учились собственным словечкам, он думал о ней день и ночь, мир будто подавал знаки, и она мерещилась ему тут и там, он узнавал ее расписание, повседневную рутину, слушал ее голосовые после ссоры с мужем или из-за того, что Клара совсем забила на учебу, и это, должно быть, ее вина. А он шепотом говорил, мол, успокойся, ты ни в чем не виновата. Они чувствовали. Что от другого исходит тепло, бесконечная нежность, которая порой заполоняла их полностью.

Но, когда брак Элен затрещал по швам, у Кристофа появились сомнения. Придется ли ему влезать во все это? Станут ли они настоящей парой, съедутся, будут делить спальню, ванную, машину, ездить в отпуск? От этой мысли он поеживался.

Но истинная проблема крылась в другом.

Когда влюбляешься в юности, это как дыхание. Видишь девчонку и понимаешь, что краше ее нет на свете. С этого момента всякий раз, как вы пересекаетесь, у тебя одни и те же симптомы: тяжесть в животе, потные ладони, неспособность выдавить хоть слово, сумбур в мыслях, просто шиза. Строишь дерзкие планы, как бы с ней заговорить. Вечером тайком слушаешь в наушниках музыку и воображаешь всякое. В конце концов решаешься, подходишь, и, если она не отшивает, начинается поиск общих интересов. И даже не верится, когда сразу находятся совпадения, вы обожаете и ненавидите одни и те же вещи. Как вы вообще могли жить друг без друга, ведь вы похожи, словно близнецы! Вы держитесь за руки, всегда вместе в школьном дворе, если сложится, бывает секс, – а в один прекрасный день бац! – и все рушится, чтобы вскоре начаться заново с другой. Любовь в юности драматична и преходяща. Желание – неизменно и неразборчиво. Так или иначе, ты существуешь в мире более-менее по своим правилам.

В принципе, Кристоф давно прошел эту науку: вспышки страсти, девки-стервы, а Чарли заняла в его жизни если не самое главное, то неоспоримое место – они были две родственные души, по крайней мере, до расставания.

Но сейчас все стало по-другому. Расклад явно изменился. Возможно, дело в возрасте, может, в ранах, которые до сих пор не затянулись. Так или иначе, он уже не терял голову, как раньше. Его страсть не была столь всепоглощающей. Теперь он тащил ее на себе, словно тяжелый плуг. Все в нем стало массивнее: плечи, талия, жажда женщины. На смену ярким вспышкам пришло острое, тревожное ощущение. Он смотрел на девчонок и думал: «Черт, неужели я выпал из обоймы», и эти похороны самого себя будили в нем нехорошие порывы. Он