Аэротаник - Евгений Гузеев

со знаком плюс. Что бы ни случилось в нас самих, какие бы мы ни совершили действия или поступки – во имя зла или спасения, все это не может быть только оправдано или только осуждено. Поэтому сидящего здесь, за этой решеткой мы не можем отдать на растерзание толпе. И господь не отдал бы его всего сатане, ибо это невозможно. Не может быть никто здесь живущий настолько черным и злым, как не может быть чистым ангелом, пока он человек и ходит по этой земле, ни в костюме разбойника, ни в монашеской рясе. Мы прежде должны понять его всего, его мир, все его тонкости, плюсы и минусы и только после этого решить степень виновности или невинности. А потому, прошу всех встать, суд идет.

Попросив тишины, Марья Ивановна, спустилась окончательно на землю и обратилась к виновнику:

– Ну что, Вова, доигрался? Приятно тебе в клетке-то, как тигр какой-то, сидеть? Что молчишь? Отвечай, когда с тобой судья разговаривает.

– А что, Мариванна, что я сделал-то? Подумаешь.

– Молчи, тебя никто не спрашивает. Смотри, вон мать плачет, не стыдно?

– Да я молчу, в тряпочку. Сами же спросивши были…

– Ладно, у нас ведь суд. Надо говорить «Ваша честь», а не Марья Ивановна.

– Ваша часть, какая еще часть? Военная, что ли?

– Ой, деревня… Значит, что там, по каким ты статьям у нас проходишь? У-у… Была б я твоей женой, ушла бы, точно.

Всем понравилась острота Марьи Ивановны, многие захохотали и даже раздались отдельные хлопки.

– Точно, ушла бы, – продолжала вдохновленная реакцией зала Марья Ивановна, – взяла бы вещички, наняла б грузовичок или лошадку с тележкой, и к бабушке в деревню. А ты после разбоя пришел бы в пустую квартиру, где ничегошеньки, только железная кровать с матрасом рваным да табуретка, да посуда грязная в раковине, да паутина по углам.

– Ну чего вы, Марья Ивановна, то есть ваша часть, привязавши-то? Судите, раз поймали.

– Цыц. Я свое слово потом скажу. Не я тут одна распоряжаюсь. Есть правила и регламент. Вон защитничек, надежда твоя, Цветков, а рядом с ним враг твой лютый, прокурор Беляев, ждут не дождутся своей очереди. А там свидетели-потерпевшие ерзают на своих стульях. А теперь, попрошу секретаря включить монитор. Как видите, здесь перечислены все преступления Царькова и статьи обвинения. Слепые есть? Хорошо. Зачитывать не буду. Попрошу выйти сюда на трибуну потерпевшую Сидорову Людмилу Григорьевну.

Кланяясь налево и направо, к трибуне просеменила женщина пенсионного возраста в белом платочке и примитивных с толстыми линзами очках. Уже на ходу, не добравшись до специально отведенного места, она начала тихонько причитать:

– Ирод! На женскую честь покусился…

– Подождите, бабуля, – прервала ее Марья Ивановна, – Поклянитесь сначала, что говорите правду. Вам что подходит, библия или уголовных кодекс? На ваш выбор.

– Да мне, дочка, хоть продовольственную программу КПСС дай, все равно одну правду скажу, выведу насильника этого на чистую воду. На женскую честь покусился…

– Ну ладно. Господь с вами. Говорите, в чем…

– Так иду я, значит, в ту пятницу это было, через сквер наш тенистый, ну, чтобы до дому-то с остановки побыстрей добраться. Надо было обойти, не соваться в потемки, а я сдуру… Торопилась я, правда, в уборную мне надо было поскорей… В общем, дочка, ваша честь, иду себе по дорожке, сумку с хлебом несу. И вдруг этот откудава ни возьмись, да такую рожу скорчил страшную, язык показал, глаза выкатил, что я завопила со страха прямо не своим голосом. Видать правильно сделала, а иначе изнасиловал бы, точно. Слава богу, отвалил. А перед этим кулаком даже вроде как помахал. И слова плохие говорил, матерые. Ей богу не вру. От страха теперь жизни нет, сплю плохо, желудок не работает, рожа окаянная мерещится. Из дома выйти боюсь. Сквер этот обхожу стороной. А у меня ведь ноги больные.

– А могли бы вы, бабуля написать здесь на бумажке слова эти нецензурные, которые вы услышали из уст обвиняемого?

– Дык, считай, неграмотная я, деточка, ваша честь. Только подписываться и умею. Раньше читать и писать могла – это в детстве, когда еще, помню, в пионерах ходила. Учили нас сирот беспризорных в детдоме, а теперь вроде и учить некому, да и писать письма-то тоже некому. Вот и позабыла я всю грамоту енту.

– Ну что ж, суд вынужден в порядке исключения разрешить потерпевшей представить в устной форме текст оскорбивших ее выражений, услышанных из уст обвиняемого. А перед этим прошу на время покинуть зал тех, кто не желал бы присутствовать при этой неприятной для всех нас процедуре. Возможно, есть беременные женщины…

Два-три человека, в основном, действительно, женщины покинули зал заседаний, а дежурная прикрыла дверь, поджидая, когда можно позволить пригласить этих людей обратно.

– Итак, мы вас слушаем, уважаемая Людмила Григорьевна.

– Говорить что ли? Вроде бы как боязно и стыдно. Ой тошнехоньки, до чего ж дожила. Ну, была не была… А сказал он вот чего: «гром и молнии», потом «тысяча чертей», еще это, самое главное… «фигу тебе с маслом». Вот.

Зал затих. Судья побледнела, но лицо ее не дрогнуло. Наконец присутствующие будто сделали выдох, по залу прошла легкая волна шума.

– Так, ежели у вас, бабуля, все, то есть ли у присутствующих здесь защитника и обвинителя вопросы к потерпевшей? Пожалуйста, Беляев Константин Несторович, обвинитель подозреваемого в преступлении, имеет что спросить.

Поднявшись со своего места прокурор подошел поближе к потерпевшей. Окинув своим сочувствующим взглядом старушку, Константин Несторович, на несколько секунд прикрыл ладонью глаза, шмыгнул носом и неожиданно упал на колени, будто во время службы в церкви, приклонив перед потерпевшей свою голову, лишь чуточку сместив ее набок, чтобы еще как-то пожирнее подчеркнуть скорбь, сожаление и заодно прося таким образом от лица всех добрых людей прощения за то горе, что пожилой женщине пришлось пережить. И без того расширенные линзами зрачки потерпевшей старушки стали шире еще раза в полтора, в результате чего глаза стали похожими на бычьи. Судья хотела было пресечь нежданный жест прокурора, приподнялась со своего места, но тот успел резво вскочить на ноги и сразу перешел к своему непосредственному делу, ради которого он учился и получал соответствующий опыт, обвиняя подобных сидящему в клетке и многих других, вовсе непохожих на этого преступников.

– Ваша честь. Глубокоуважаемые участники судебного разбирательства, присяжные заседатели, а также уважаемые присутствующие здесь гости. Я хотел бы поблагодарить свою матушку за то счастливое детство, что подарила она мне. За то, что ей были чужды современные веяния, когда